Маски сброшены - Ксения Шишина

влипнуть из-за него в случае его побега на улице. Ну если бы он заимел щеночков с какой-либо шерстяной подругой. Это как быть бабушкой. Почти. Глупые мысли, как ни странно, помогают успокоиться и заснуть, или же своим присутствием под боком помогает Джек. Мой личный антидепрессант. Но в студию с собаками не пускают. Поэтому на следующее утро я выгуливаю его долго и тщательно и иногда, зевая, бросаю ему его гантель. Джек не особо приносит её обратно, ещё полусонный, всего пару раз за всё время. Но позже он терпеливо ожидает у кофейни в утренний час пик, чтобы и я приобрела кофе, стоя в очереди с другими посетителями. После мы возвращаемся домой. Я пью кофе прямо по пути, а Джек идёт рядом без поводка, который я несу в руке. В студии я просто репетирую, делаю упражнения для голоса час за часом с небольшими перерывами на чай или решение деловых вопросов. Когда после бокала кофе я собираюсь записать пробную версию новой песни, и музыка уже включена, я чувствую вибрирование в кармане джинсовых шорт. Мой жест рукой истолковывают правильно. За стеклом выключают звук. Я извлекаю сотовый и отвечаю сразу. Один лишний гудок или повторный вызов ничего не изменят. Картер задаёт вопрос, сразу как я произношу слово из четырёх букв. «Алло» вместо «да». Чаще всего я использовала «да», а не «привет» или что-то подобное. Я не слышала голос Картера четыре дня. То, что теперь я слышу его, неопровержимо злой и пугающий, вселяет не страх. Нет, только лишь ломку. Ломоту в суставах и мышцах, как будто я слезаю с дозы, но пока получается хреново и травматично.

— Алло.

— Где они, Киара? Давай по существу. Мне похуй, если меня слышит до фига народу. Это твои проблемы. Где мои наброски? Клянусь Богом, если ты собираешься записать хоть что-то для себя, то это будет…

— Они у Кеннета.

— Объясни, какого хуя.

— Это то, что случилось в туре. Кеннету нужно было что-то, достаточная причина, чтобы отпустить меня от себя и в другой лейбл.

Картер молчит. Я даже не слышу звуков его дыхания. Но Картер всё ещё здесь. Всё ещё на линии. Просто есть лишь гробовая тишина. Хотя в гробу и то наверняка громче. Со временем там появляются черви. Много червей. Я прямо как червь. Как змея, что проползла куда-то и всё там разрушила. Почему он не орёт на меня? Потому что никогда не повышал голос в отношениях со мной? Сейчас есть весомый повод. Другого такого и не будет.

— То, что у нас было… Ты обменяла нас на успех и избавление от мерзавца-продюсера?

— Картер…

— Лучше бы ты сделала что угодно другое, используя своё тело. Не думала ему отсосать?

Часть вторая

Картер бросает трубку. Не могу поверить, что он так сказал. Не могу понять, зла ли я или впечатлена. Он не повысил голос. Не. Повысил. Но всё равно что повысил. Слова на разрыв. Так он только поёт. Как впервые в жизни. И как в последний раз. И в камерных ресторанах в вечера живой музыки, и на фестивалях, где прямо под открытым небом ждут десятки тысяч людей. Он не делает разницы. Он оставляет себя везде. В воздухе. В заряженном адреналином воздухе, которым дышат все они. В их эмоциях, что они уносят с собой домой и делятся потом со всеми, кого знают. Это впервые коснулось меня подобным образом. Впервые слова на разрыв имеют отношение лишь ко мне. Блять. Нужно собраться. Я сама оплачиваю время в студии. У меня ещё полтора часа. Необходимо продолжить. Периодически голос срывается. Кажется такой хернёй петь о любви, когда из моей жизни она ушла. На словах о том, чтобы смотреть на звёзды и лежать среди травы в поле, и любить, я едва могу вдохнуть, набрать воздух и пропеть. Не думала ему отсосать? Картеру нравилось, как я это делаю. С ним я улучшила навыки. В первый наш раз я прикусила ему и искала лёд в его холодильнике, а потом выкочёрвывала его из формы немалое количество минут. Картер отшучивался, что с кем не бывает, но мне было настолько стыдно, что я избегала его два или три дня, игнорируя звонки и сообщения. Недалеко ушедшие от подросткового возраста, мы были во многом глупыми и странными, и даже наивными. Но почти в двадцать восемь в моей жизни больше нет места наивности. Да, я думала о том, что, может быть, придётся отсосать. Обо всех актрисах, которые, по слухам, так прокладывали себе путь в большое кино и получали главные роли. Спору нет, Кеннет временами и даже чаще вёл себя, именно как мерзавец, но домогаться… Нет, он никогда ко мне не лез. Никаких подкатов, двусмысленных фраз и намёков. Его слова, что он перекроет мне кислород, в случае чего прозвучали бы наихудшей шуткой на свете. Я сделала себя сама. Я уже являлась кем-то и до Кеннета с его лейблом. А потом я встретила Картера, и он часто присутствовал во время моих репетиций, наблюдал за Кеннетом и держался молчаливо, но внушая безопасность мне и предостережение другим. «Сделаешь что-то ей и будешь иметь дело со мной». Но теперь Картер не мой, и никто не заменит его в качестве поддерживающего бойфренда, что защищает, даже когда угрозы нет.

На протяжении целого дня я больше ничего не слышу от Картера. Скорее всего, он ненавидит меня. Иногда люди склонны преувеличивать. И то, что касается эмоций и чувств, в том числе. Путать любовь и влюблённость, дружескую симпатию с чем-то более глубоким и грусть со злостью тоже. Чувства бывают схожи. Например, когда и при дружбе, и в любви предполагается, что другой человек проявляет участие. Или когда что грусть, что злость привносят в облик мрачность и словно утежеляют черты лица того, кто не слишком и счастлив. Иногда трудно разобраться. Но я, правда, думаю, что Картер ненавидит меня. Я лишила его собственности. Песни тоже собственность. Интеллектуальная. И ценится она дороже вещей из шкафа. Картер её не покупал. Всё было в его голове, и он вытащил, извлёк это на поверхность. Длинные дни или ночи без сна, мысли и слова, что не вписываются, отправляемые в утиль листы с перечёркнутым текстом. Это я покупаю труд композиторов и тех, кто может сочинять. Если бы я писала сама, то, может быть, никогда бы не совершила такого с Картером. Что уж теперь говорить.