Елена - Гоар Карлосовна Маркосян-Каспер

ей полагалось быть дома ровно через полчаса после окончания последнего учебного часа, и она бежала, сломя голову, к остановке и от остановки, дабы успеть схватить телефонную трубку первой – контрольный звонок следовал с неумолимой точностью, и не дай бог, чтоб на него ответил кто-либо другой, разозленный Абулик разговаривать с домочадцами Елены не желал категорически, он просто швырял трубку, и Елене приходилось, набрав номер самой, долго и нудно объяснять, как и почему. Лишив Елену мужского общества, Абулик не остановился, постепенно он разогнал всех ее подруг и приятельниц, которые могли (бы) взять да и познакомить Елену с каким-нибудь Дон Жуаном или, на худой конец, Дон Кихотом, срочно нуждавшимся в Дульсинее. При всем при том, Елена, даже помещенная в вакуум, вызывала у Абулика подозрения, тем более, что в вакуум она помещена не была, чтоб довершить дело, ее следовало бы забрать из института, у родителей и запереть у себя (у Абулика), а такой возможности не предвиделось, потому длинный, как «Война и мир» или «Тихий Дон», роман представлял собой цепь объяснений, ссор, примирений, криков, рыданий и даже потасовок с тумаками и пощечинами. Что рано или поздно должно было приесться. Осточертеть. Как оно в итоге и произошло. И если вначале Елене нравилось само это бурное течение, всплески, штормы, лавины, землетрясения, то со временем… Конечно, поженись они, заимей ребенка, Елена постепенно обвыклась бы, притерпелась, возможно даже, стала бы воспринимать мужнины художества, как сами собой разумеющиеся (как частенько случается с женщинами, вживающимися в предложенные мужчиной обстоятельства до полной потери индивидуальности), однако призрак фаты продолжал маячить на горизонте, появляясь и пропадая наподобие некой фата-морганы, и причиной тому была не только родительская твердокаменность. Родители, в конце концов, сдались бы на милость победителя, если б тот соизволил двинуться на штурм, но здесь уже вступили в действие иные силы, и камень отцовского сопротивления оказался в неразрешимом конфликте с косой Абуликиной упрямой гордости. Ибо тот ценил себя достаточно высоко, и мысль о том, что какой-то «жалкий торгаш» полагает его, романтического интеллигента, неравным партнером для своей дочки, уязвляла его самолюбие до той степени, что он вряд ли сдался бы даже на уговоры со стороны «торгаша», если б таковые и последовали, ну разве что слезные мольбы и многочасовое стояние на коленях могли тронуть его отвердевшее сердце. Более того, его гордость простиралась настолько далеко, что он даже не делал попыток похитить, как выражаются писатели высокого стиля, девичью честь предполагаемой невесты, дабы поставить самодовольного папашу в положение купца, вынужденного сбывать попорченный товар. Впрочем, Елена подозревала, что дело было не только в гордости, поведение Абулика во многом обуславливалось все той же ревностью, ведь женщина может по дороге к алтарю украсить мужчину сколь угодно тяжелыми рогами, уличить ее труд нелегкий, измена почти недоказуема, а девственница вынуждена нести крест верности. Да, если угодно, Абулик был вполне способен хранить девственность своей жены даже в браке, дабы держать ее в постоянном страхе перед чересчур острыми взглядами со стороны, угрожающими целостности ее неоспоримого алиби. Так что океанического размаха страсти бушевали на довольно-таки куцем пространстве с четко очерченными границами, о которые, как о скалы, разбивались волны всех штормов. Создавшееся таким образом патовое положение сохранялось почти три года, но постепенно ярость ветров схлынула, и кусочек океана стал неумолимо превращаться в тихое озерцо, если не подернутый ряской пруд. В один прекрасный день (ну конечно, это случилось не за день и даже не за месяц, но с достаточно большого расстояния отрезки времени кажутся точками) Елена огляделась и вспомнила, что Афродита произошла из морской пены, а не из болотной жижи, и женщина, которая хочет привлекать взоры и сердца (а какая женщина этого не хочет?) не может вечно торчать в пещере, куда ее загнал от света божьего дракон (если не крокодил), чуть ли не мерявший портновским метром длину ее юбки и глубину декольте, а однажды давший самую настоящую пощечину за то, что она вышла из дому в сарафане на бретельках.

Разрыв (как и, по наблюдениям некого мыслителя, все долгожданное) случился неожиданно. Как-то Елена, к тому времени изрядно расхрабрившаяся, успевшая даже пару раз сходить в кино с подружками, сообщила Абулику, что намерена посетить день рождения однокурсницы.

– А кто там будет? – спросил Абулик настороженно.

– Не знаю, – ответила Елена беззаботно, – кажется, вся наша группа.

В группе, помимо десятка девиц, имелось и несколько ребят, и Абулик не поверил собственным ушам.

– Но я работаю, – сказал он настойчиво, – и не могу составить тебе компанию.

– Ничего, – уронила Елена небрежно, – я пойду одна.

– Одна?! Ах так! – Абулик смерил Елену взглядом кинорежиссера, готовящегося при монтаже выкинуть эпизод с актрисой, отказавшейся с оным режиссером переспать. – Ну что ж. Иди. Топай. Катись. Скатертью дорожка. Только больше не рассчитывай на… на…

– Не буду, – согласилась Елена хладнокровно.

Поскольку соотношение полов в группе, как и по всему мединституту, было неблагоприятным, лишь самую чуточку лучше послевоенного общегосударственного (О медицина! Феминизированная страдалица, отданная на откуп дамам, головы которых способны вместить единственный род рецептов – кулинарные), Елене с Асей пришлось довольствоваться одним провожатым на двоих. Жили девушки недалеко друг от друга, первая на Касьяна, вторая на Киевян, так что, когда к остановке подкатил сорок пятый автобус, тройка погрузилась в него в полном составе и отправилась вверх по Баграмяна. Доставив домой обитавшую на пути следования столь удачно подвернувшегося транспортного средства Асю, Елена с конвоирующим ее сокурсником двинулись дальше пешочком, благо идти было минут пятнадцать-двадцать. В итоге Елениного дома они достигли в полночь – мистический час, когда добропорядочным армянским девушкам полагается быть за воротами родительской крепости, под охраной пушек, кулеврин и катапульт. Подъезд был зловеще освещен тусклой, почти коричневой от пыли лампочкой и пуст, шаги в нем отдавались гулко, как в подземелье замка с привидениями.

– Я поднимусь с тобой наверх, – предложил однокурсник, глядя на струхнувшую Елену, и добавил весело: – Как никак время призраков.

На четвертом этаже Елена облегченно вздохнула и протянула было руку к дверному звонку, как вдруг!.. С погруженной в полумрак лестничной площадки на пролет выше с нечленораздельными воплями, размахивая кулаками, разве что не царапаясь и не кусаясь, низверглось некое… нет, не привидение, а вполне осязаемое, но невменяемое, можно даже сказать, нецивилизованное существо. Сокурсник, ошеломленный этой атакой, на миг застыл наподобие соляного столба, а затем позорно обратился в бегство (правда, позднее он клялся и божился, что существо опознал и посему ретировался, дабы не вмешиваться в «семейный скандал», на что Елена