Рабыня благородных кровей - Лариса Шкатула

Анастасия считала себя трусихой. Она боялась слишком многого, чтобы думать о себе иначе.

Она не боялась темноты, как батюшкина дворовая девка Робешка, зато смертельно боялась мышей, которых та же Робешка ловила голыми руками. Девка брала мышь за хвост и показывала боярышне.

— Мышка маленька! Чо её боятися? Зубки у ей, знамо, остры, дак не давайся! Она сама тебя боится — вон как сердечишко колотится. Верно, не страшней Грома, на коем боярышня аки дух по степи летает. Тот чуть фыркнет да копытом стукнет — я вся и обомру!

Гром был любимым жеребцом Анастасии. Подумаешь, копытом бил. На то он и конь, а не мышь зловредная. Все норовит на глаза выскочить. Тогда и приходилось Анастасии визжать так, что вся челядь сбегалась!

А на Громе мчалась боярышня так, что в груди холодело. Девушке казалось, будто она летит над степью. Чувство пьянило, ей хотелось кричать от восторга. И она кричала, ежели батюшка посылал с нею отрока (Отрок младший княжеский дружинник на Руси.) Сметюху. При других-то она стеснялась, а Сметюха свой, с детства вместе росли. Правда, чаще с нею в поле порезвиться ездил младший брат Любомир. Старшие братья считали, что им более к лицу серьезными делами заниматься, а не сестрицу взбалмошную от лихого человека караулить. Сидела бы себе в тереме!

Любомир сестру любил особо. Из-за горба все прочие его жалели, точно он неходячий был и немощный. А сестрица как бы и внимания не обращала. Не нянчилась подобно челяди, звала не как они, Любомирушкой, а по прозвищу Кулеш. Чуть заметит его грусть-тоску, растормошит, то на бой вызовет второй по старшинству брат Глеб научил её шутя на мечах драться, то в степь с собой позовет, а там сощурится хитро, да и скажет:

— Поорем?

И кричали они сколько глотки хватало. И ветер их слова уносил. Всякие смешные слова. Наговоры. Мол, вернись, ветер, обратно, принеси мне рассказы о землях, в коих бываешь. Да людям добрым, там живущим, от нас земной поклон. Глупые они были. Считали, что все люди между собой дружить должны. Чего им делить? Земли на всех хватит.

А ещё рассказывал Любомир своему другу-сестре новости из дальних мест: как прошел поход на Литву, как гонялись по степи за половцами, что своего слова не сдержали, да на приграничный пост напасть осмелились. Недаром же он промеж братьев когда-никогда находился. А они все, кроме Любомира, считали, что знать такое — не женского ума дело.

Сметюха, когда при нем боярышня первый раз в голос крикнула, от неожиданности едва с коня не упал.

— Разве тебе никогда в голос кричать не хочется? — спросила его Анастасия.

Тот смешался, но ответил честно:

— Хочется. Да что люди подумают? У отрока совсем голова худая стала. Орет, точно кабан резаный…

Анастасия расхохоталась.

— Выходит, и тебе кажется, что я ору свиньей резаной?

— Господь с тобой, боярышня, как бы я посмел?

— Зазнался ты, Сметюха, — вздохнула девушка, — забыл, как в детстве в крапиве тебя валяла? Смотри ужо!

Отрок ещё колебался: одно дело детьми с горки кататься, и другое, когда перед тобой девка на выданье. Красивая, глаз не оторвать!

— Ладно, раз ты такой серьезный стал, принуждать тебя не стану — не хочешь, не кричи. Но и ты никому про меня не сказывай.

— На дыбе пытать зачнут, жилы рвать — промолчу! — горячо поклялся Сметюха.

Анастасия засмеялась:

— Авось, до того дело не дойдет.

Но тайна, которая с тех пор связывала отрока с боярышней, сильно подняла его в собственных глазах.

А ещё Анастасия боялась грозы. Наверное, потому и жеребца Громом назвала, в насмешку над своими страхами.

Ее любимая нянька Дороша сказывала, что молнии на небе во время грозы означают: бог Перун разъезжает в своей золотой колеснице и мечет золотые стрелы в отъявленных грешников.

— Какой такой Перун? — озлилась тогда Настасьина матушка Агафья. Совсем старая свое место забыла! Услышит святой отец, что малое дитя вещает, анафемой заклеймит! Един у нас бог, доченька, запомни, един!

Матушкины слова Анастасию не убедили. Она почему-то больше верила няньке. Перун ездит по небу, Перун! Нет-нет, да и рассказывала челядь: то одного молнией убило, то другого… Потому, когда начиналась гроза, Анастасия плотно закрывала окна в терему, падала на колени и молилась. Кому? Перуну. Просила его простить за свои прегрешения. И Иисусу Христу молилась — просила у него прощения за то, что в таких делах, как гроза, считает все же Перуна главнее.

А ещё Анастасия боялась смерти. Она с изумлением и недоверием вглядывалась в лица людей, которые говорили о собственной кончине как о чем-то само собой разумеющемся.

— Как ни ликовать, а смерти не миновать! От смерти ни крестом, ни пестом! От смерти и под камнем не укроешься!

Умом Анастасия их понимала, а на сердце как-то не ложилось. Ладно, когда-то она состарится и умрет, но теперь, в расцвете молодости… Мысли эти приходили к ней не просто так, тоже навеивались рассказами, что слышала она от челяди.

На этот раз диковинную историю поведала челядинка Ядвига. Жила когда-то на свете королева Гризельда со своим любимым мужем Торольвом в большом каменном замке. Напали на страну варвары, разбили войско, которое вел отважный Торольв, и самого короля убили. Подступили к замку, в котором ждала мужа Гризельда.

Как получила страшную весть молодая королева, прижала к себе малолетнего сына и прыгнула с самой высокой башни замка на острые камни…

Анастасия, глядя из окна своего девического терема, думала об этой истории и спрашивала себя: "А ты сможешь из окна прыгнуть?" И понимала, что не сможет.

В своих мыслях Анастасия никому не признавалась, но очень переживала, что она — слабая, нерешительная и трусливая. Что уж и нашел в ней князь Всеволод?

Анастасия лежала под пологом для черных слуг и никак не могла заснуть, хотя устала так, что ни рук, ни ног не чувствовала.

Проклятая Эталмас — старшая жена Тури-хана — чересчур бдительно надзирала за черными рабынями.

— Каждый должен зарабатывать свой хлеб, — бурчала она, — а эти бездельницы целыми днями только и ждут, чтобы пристроить где-нибудь свои ленивые задницы!

Потихоньку Анастасия постигала язык своих пленителей. Немало помогала ей в том и недавно появившаяся у неё подруга, булгарка Заира. Так звали её в курене Тури-хана.

— Как тебя дома звали? — пыталась дознаться у неё Анастасия.

Лишь на мгновение словно темное облачко набежало на чело Заиры. Но она тут же встряхнула головой и громко рассмеялась.