Супружеские игры - Мария Нуровская

У девки до бедер были спущены джинсы. Упираясь руками о край дивана с продранной обивкой, она изящно оттопыривала свой фигуристый задок. Эдвард же, придерживая ее за талию, двигал телом все энергичней. Сопровождалось все это ее стонами и вскрикиваниями:

– Ох! Ах!

Я стояла как парализованная. Мне бы надо было потихоньку уйти и никогда не признаваться, что я их видела вдвоем. Но в тот вечер я тоже не отказывала себе в напитках. Алкоголь, шумевший в моей голове, толкал меня к действию. Шагнув в беседку, я схватила первую подвернувшуюся рухлядь – стул без спинки – и треснула им Эдварда по спине. Он мгновенно отскочил от девушки, а она, выпрямившись, посмотрела в нашу сторону. Джинсы у нее спустились до самых щиколоток и сковывали движения. Я охаживала ее стулом, а она, сжавшись, руками прикрывала голову. В тот момент я была готова убить ее.

Эдвард пытался остановить меня:

– С ума сошла! Что ты творишь?!

– А ты что творишь?! – орала я. – Подлец, потаскун! Ты трахнул бы свою собственную дочь, если б она у тебя была!

Наконец ему удалось справиться со мной. Он крепко обхватил меня руками, так, что я не могла пошевельнуться. Я пыталась стукнуть его головой, но он успешно уклонялся от моих ударов. Все-таки он пострадал в этой возне – из рассеченной брови у него капала кровь. Но меня это не отрезвило, в тот момент я действительно жаждала крови. Мне хотелось уничтожить их обоих, а заодно и себя.

– Успокойся, Дарья, – повторял вдруг совсем пришедший в себя мой муж.

– Пусти меня, бугай распущенный! Свинья! Презираю тебя! И эту твою лолитку!

Катька подтянула джинсы, застегнула молнию и принялась поправлять прическу. Ее движения были необыкновенно точными. Выходя из беседки, она обернулась.

– Бедный ты, бедный, – услышала я ее спокойный голос. – Не думала, что все так плохо.

Сквозь сон я слышала какой-то звук. Мне чудилось, будто я очутилась в сарае, полном животных, и слышу постукивание их копыт. Звук повторился, он шел снизу с нар, где спала Аферистка номер два. Я спустилась со своих нар и наклонилась над ней. Казалось, она спит. Я уже хотела было забраться обратно наверх, но вдруг она протяжно застонала.

Повскакивали остальные сокамерницы, сомнений быть не могло – начались роды. В камере все пришло в движение. Кто жал на звонок, пытаясь вызвать надзирательницу, кто дубасил миской в дверь. Было темно – фонарь за окном опять не горел. Роженица призывала на помощь мать и кляла мужа. Что его нет здесь. Что она тут одна и, наверное, умрет.

– Не умрешь, не умрешь, – успокаивала ее Агата. – От этого не умирают.

– Я уже умираю! – выла Аферистка.

На минуту она утихла, а потом начала жалобно постанывать.

– Головка показалась! – крикнула одна из нас. – Тужься, тужься!

И вдруг в темноте раздался крик новорожденного. Этот крик потряс меня, чувство изумления смешалось во мне с болью, оттого что это крик не моего ребенка.

Зажегся свет, и в камеру влетела надзирательница. Она была заспанной и злой.

– Что здесь стряслось? – спросила она, но объяснять ничего не пришлось.

Леночка взяла новорожденного младенца, еще связанного пуповиной с матерью, и положила его ей на грудь. Та прижимала к себе этот окровавленный кусочек человеческой плоти с любовью, смешанной с гордостью и необыкновенной нежностью. Я наблюдала эту сцену с таким чувством, будто оказалась в другом измерении. И вдруг пришло озарение – все в моей жизни было обманом, мимо меня прошло самое существенное в жизни женщины. Почему я решила, что самое главное – это мужчина? Зачем послушалась этого мужчину? Он внушил мне, что материнство не для меня, что я не справлюсь… А ведь только между матерью и ребенком существует самая что ни на есть естественная связь, самые непосредственные чувства. Мужчина приходил извне – какая разница, тот или этот. А ребенок зарождался во мне самой… Стоя рядом с нарами Аферистки, я поняла, что моя жизнь проиграна, я сама обозначила в ней ложную иерархию. Знать бы об этом раньше, может, я и не оказалась бы здесь…

В тот же день в библиотеке появилась Леночка. Я догадывалась, что она пришла ко мне. Лена неплохо владела польским языком, но не настолько, чтобы читать беллетристику. Усевшись в уголке за столик, она листала журналы. Чувствовалось, что ей хочется остаться со мной наедине. Хотя Аферистку номер два вместе с ее новорожденной дочкой и перевели в другое помещение и стало посвободней, в камере всегда кто-то был. Подойдя к столику, за которым она сидела, я присела рядом. Мы улыбнулись друг другу. Восточное взаимопонимание, подумала я про себя.

Теперь, получше к ней приглядевшись, я нашла ее более интересной, чем когда она была платиновой блондинкой. Оказывается, это была нестойкая краска, которая сходила после нескольких раз мытья головы. Сперва волосы Леночки стали матовыми, а потом начали приобретать свой натуральный цвет. Она была темной шатенкой с очень светлыми глазами. В ее сильно исхудавшем лице я обнаружила даже черты породистости.

– Ты работаешь в том же пошивочном цехе, что и Агата? – спросила я.

– Нет, я шить не умею. В переплетной мастерской…

Я понимающе кивнула головой.

– Ты вот писательница… интересная у тебя профессия.

– У этого заведения есть одно преимущество – здесь я могу не писать.

Лена без усмешки приняла мое замечание.

– Для меня это жуткое место, – сказала она. – Не знаю, как я вернусь домой… что скажу родителям, жениху…

– Они не знали, чем ты занимаешься?

– Знали, – ответила она. – Когда меня уволили из университета по сокращению штатов, я начала искать работу и стала юрисконсультом в брачном агентстве…