Грехи людские - Маргарет Пембертон

Элизабет, стараясь не думать об Адаме и вместе с тем втайне чувствуя себя предательницей, спросила:

– А куда мы едем?

– В один ресторанчик.

Руки Эллиота на руле казались спокойными, сильными, уверенными. Элизабет вдруг захотелось почувствовать эти руки на своем обнаженном теле. Эта неожиданная мысль очень смутила ее: что только в голову не взбредет! Ее охватила легкая паника. Не следовало принимать это приглашение. Нужно было просто поблагодарить Эллиота за то, что помог ей улизнуть из ресторана и избавиться от Ронни, а после этого отклонить приглашение на обед и сразу же ехать к себе домой. Она не Жюльенна, у нее нет опыта, и она не знает, как себя вести с таким умным, напористым и опытным мужчиной, как Риф Эллиот, который может безнаказанно держать в заточении собственную жену. По спине Элизабет пробежал холодок. Интересно, а если она не оправдает его надежд, что же он сделает с ней?..

– В сущности, мы уже приехали, – сказал Риф, с улыбкой взглянув на Элизабет.

Паника в ее душе несколько улеглась. В конце концов, почему она ведет себя как шестнадцатилетняя девчонка, явившаяся на первое в жизни свидание? Надо надеяться, с ней ничего плохого не случится. Она не разочарует Эллиота хотя бы потому, что он ничего не станет от нее требовать. Они просто пообедают вместе. И поболтают. Точно так же, как если бы они встретились где-нибудь у Тома Николсона или на вечеринке у Ледшэмов. Потом она обо всем расскажет Адаму, и они вместе посмеются над идиотом Ронни и неожиданными последствиями его приглашения. Вполне может случиться, что она потом вообще никогда больше не увидится с Рифом Эллиотом наедине.

«Лагонда» остановилась у небольшого скромного заведения. Все окна по фасаду были закрыты жалюзи.

– Вот и замечательно, – сказал Эллиот, обратив внимание на выражение лица Элизабет. – Это не какая-нибудь дыра, а неплохой, весьма респектабельный ресторан.

Когда они вошли, Элизабет на мгновение решила, что спит и все ей снится. Столики в зале были накрыты белоснежными камчатными скатертями; бокалы и рюмки ослепительно сверкали, вымытые до блеска. Серебро тускло переливалось. Ресторанчик походил на маленькое бистро где-нибудь в Париже, на левом берегу Сены. Она и представить не могла, что в пятнадцати минутах езды от Цзюлуна можно найти такое заведение.

Эллиот заказал бутылку охлажденного вина. Было очевидно, что метрдотель отлично знает Рифа. Впрочем, Эллиота, кажется, хорошо знали во всех ресторанах Гонконга.

– Здесь мало кто бывает, но, посидев однажды, сюда потом не раз возвращаются, – пояснил Эллиот.

– А кто же здесь обычно бывает? – удивленно поинтересовалась она.

– Правительственные чиновники, высокопоставленные служащие, те, кому осточертела суматоха Виктории и Цзюлуна и кто стремится хотя бы часок побыть в нормальной, спокойной обстановке.

Она понимающе кивнула. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: это ресторан для избранных, и потому наверняка все здесь очень дорого. Элизабет заказала «Чинзано». Потягивая вермут, она посмотрела на Эллиота. Он произнес:

– Вы так и не дали мне возможности сказать, как я сожалею о том, что невольно причинил вам несколько неприятных минут, но я действительно сожалею, что огорчил вас. Однако, – он пристально посмотрел ей в глаза, – я сожалею лишь о том, что огорчил вас, а вовсе не о своих словах, что сказал тогда. Я и сейчас готов их повторить. Если ваш супруг полагает, что, приехав сюда, может разыгрывать из себя этакого героя-британца, который одной левой готов разделаться с несчастными япошками, он очень заблуждается.

К своему удивлению, Элизабет не испытала никакого гнева. Она так же пристально посмотрела на Эллиота и сказала:

– Мой супруг получил в прошлой войне Крест за храбрость, так что он с полным основанием может считать себя героем.

– Я не утверждаю, что он не смелый человек, – примирительно сказал Эллиот. – Но дело в том, что он совершенно не разбирается в здешней ситуации и делает иногда довольно нелепые замечания.

Официант привез на тележке блюда. Элизабет не унималась:

– Может, это и так, но его точки зрения придерживаются многие, в том числе и люди, которые лучше Адама знают Восток. С мужем полностью солидарен сэр Денхолм Гресби, а также Алистер Манро. Ну а кроме того, никто прежде не говорил, что Алистер дурак.

– Я это говорю! – с раздражающим хладнокровием произнес Эллиот. – Алистер – солдафон, и, как большинство солдафонов, он начисто лишен воображения. Начальство сказало ему, что японцы якобы не представляют угрозы для острова, вот он и повторяет это как попка. Но он абсолютно не прав.

– А сэр Денхолм? – спросила она, заранее зная, что именно Эллиот думает о Денхолме.

В ответ он лишь презрительно фыркнул:

– Денхолм Гресби – классический образчик британской твердолобости. Он уверен, что, раз японцы не способны видеть в темноте, нам нечего бояться ночной атаки с их стороны. Старый тупица, ему не мешало бы задуматься об ошибках, которые были допущены такими, как он, в прошлую войну. А он хочет к прежним ошибкам добавить собственные.

Элизабет сдержалась, чтобы не улыбнуться. Риф так же не терпел сэра Денхолма, как тот терпеть не мог его.

– Скажите, а вы всю жизнь живете в Гонконге? – с интересом спросила она.

– Я отсюда родом, хотя учился в Штатах.

– А вам никогда не хотелось вернуться в Америку и там работать?

На его лице вновь появилась широкая улыбка.

– Нет, не хотелось. Гонконг в моей крови, в моей душе, я плоть от плоти этого острова. Здесь я счастлив, и поэтому здесь мое место.

Она улыбнулась. Ронни как-то упомянул, что Эллиоты – старинная новоорлеанская фамилия. Хотя Риф и говорит, что принадлежит Гонконгу, она без особого труда могла вообразить его прогуливающимся по Французскому кварталу в Новом Орлеане: волосы ниспадают на воротник рубашки, он красив и восхитителен, как античный герой. В Эллиоте чувствовались бесстрашие и отвага, что восхищало ее и вызывало искренний интерес. Она не представляла, что этот человек может пойти на компромисс или смириться с меньшим, чем поначалу хотел бы получить. Риф Эллиот наверняка не заставил бы ее бросить занятия музыкой и не увез бы в Гонконг, зная, что вся ее будущая карьера связана с Лондоном.

Он потянулся через столик и взял ее руку в свою. От этого простого прикосновения по ее телу пробежал ток и душа затрепетала.

– О чем вы сейчас думаете? – спросил он, несколько смутив ее вопросом. – У вас такие грустные глаза. Я хочу знать, почему вы грустите?

С простотой и откровенностью, неожиданными и для самой себя, Элизабет ответила:

– Я думала о музыке. О том, что отдала бы все на свете, лишь бы опять оказаться на сцене. О том, что я потеряла отличный шанс, и мне от этого сейчас грустно.

– А, так вы музыкантша? – В его голосе послышалось удивление. Он внимательно посмотрел на ее руки, на длинные красивые пальцы с овальными ногтями. Затем произнес: – Расскажите поподробнее. Вообще расскажите мне о себе, о ваших мечтах и желаниях, о ваших страхах.