За стеклом - Наталья Нестерова

— Да! — вдруг подал голос Ваня. — Кто снимает и кто пленку проявляет — разная ответственность.

— Простите! — подался вперед Родион. — Э-э-э… Петр Сергеевич, правильно? Не могли бы уточнить некоторые детали?

— Еще лучше — начать сначала, — сказала Алла, не отрывая глаз от блокнота.

— Всем интересно! — заверила Настя, которой интересно вовсе не было, но если дядя Родион так разгорячился!

Володя, пока Канарейкин начинал сначала, ушмыгнул на кухню, где был телефон, и позвонил Егору Иванову.

— Слушай! — возбужденно заговорил Володя. — Тут такая петрушка! Ворованные идеи — чепуха, мелочь, дорожки ведут далеко и высоко!

Он пересказал Егору информацию Канарейкина. Следователь не только не обрадовался новым данным, не только не попытался ввернуть какую-нибудь байку или анекдот, но даже разозлился и повысил голос:

— Я же вас просил! Кто вас просил? Хотите под программу защиты свидетелей? Обеспечу! Тебе тут не Америка! Знаешь, где я тебе программу устрою? В тюрьме! Эх, рано тебя выпустили! Кстати, вы с Леной будете сидеть в разных изоляторах и даже перестукиваться не сможете. Куда вы лезете?! Пироги должен точать сапожник, то есть пирожник. Вовка! Я тебя как человека прошу!

— Значит, ты все это знал? — сделал вывод Володя.

— Вопрос, откуда ты знаешь?

— От верблюда! Верблюд, он же Канарейкин, сидит у меня дома и исповедуется. — Володя прислушался. — Вот уже закончил про детские годы и перешел к отрочеству.

— Почему у тебя? — удивился Егор. — В общем, так! Пусть Канарейкин завтра придет ко мне в одиннадцать, нет, в двенадцать. И принесет подробное чистосердечное признание. Лучше — в трех экземплярах. У нас опять в ксероксе чернила кончились. Вот жизнь! Чернила раньше квартала заканчиваются. Володя! Дай мне крепкое мужское слово, что самодеятельности разводить не будешь!

— Может, мне Лену с детьми к родителям в Сибирь отправить? — разволновался Володя.

— В Сибирь мы всегда успеем. Пока! Ты слово дал! — напомнил Егор и отключился.

Володя вернулся в гостиную. Канарейкин рассказывал о своих первых изобретениях, сделанных тридцать лет назад. В качестве референтного лица, к которому обращал пламенную речь, Канарейкин выбрал Милу, юриста-нотариуса. И очень нервировал Гену, провоцировал на ядовитые вопросы и уточнения. Алла прилежно стенографировала и просила по буквам медленно диктовать технические термины.

Иван Лобов крутился вокруг изобретателя и делал снимки. Канарейкин вздрагивал от вспышек фотокамеры.

— Вот, возьмите. — Володя протянул Канарейкину листок. — Здесь фамилия, имя, отчество, рабочий телефон и адрес следователя. Он ждет вас завтра в двенадцать с чистосердечным признанием в трех экземплярах.

— В трех разных? — опешил изобретатель.

— Просто копии, — успокоил Володя и не стал говорить, какие материальные трудности испытывают органы правопорядка.

Володин жест настолько походил на блатное протежирование — мол, следователь у нас свой, карманный, что все опешили. Только Канарейкин возликовал:

— Я скажу, что от вас, да? Огромное спасибо! Елена Викторовна! По гроб жизни!

Он до выхода рассыпался в благодарностях, и Лена с Володей испытывали неловкость людей, которые только сказали, где анализы сдают, а вовсе не обещали хороший результат.

— Дядя Родион! — Насте хотелось поучаствовать в творческом процессе писателя. — Ведь это прекрасная идея: человека убивают из-за шпунделя!

— Шпинделя, — автоматически поправил Гена.

И склонился к уху жены. Он весь вечер ей что-то шептал. Красное ухо Милы с дорогой сережкой напоминало приплюснутую креветку с бриллиантовой висюлькой.

— Если вокруг тебя будут виться такие шпиндели, даже если они шпундели, то я за себя не отвечаю!

— Родик! — нахмуренно проговорила Алла, рассматривая свои записи. — Многие технические детали, термины… не гарантирую. Но мы всегда можем проконсультироваться у Лены.

— Я репетитора по английскому прогулял, — сообщил Ваня. — И не жалею.

— «По английскому прогулял»! — передразнил Петя. — По английскому не прогуливают, а только уходят невоспитанные личности.

Петя добился того, чего желал весь вечер.

Папа, мама, Настя посмотрели на него с уважением.

— Строго говоря, — сказал Родион, — не по английскому, а по-английски. Но это стилистические мелочи и придирки. Друзья, у нас еще осталось выпить? Гена, разливай дамам ром с текилой. Дети, налейте себе воды. Я хочу предложить тост за семью Соболевых, за Лену и Володю. На первый взгляд они совершенно обыкновенные простые люди…

— Но я готов им все органы отдать! — перебил Гена.

— Ничего другого. — Мила кокетливо прихлопнула его рот ладошкой. — Ничего другого мой… — она запнулась и решилась, — мой муж предложить не может. И тем он прекрасен!

У Гены не было слов, знамя подхватила Алла:

— Если бы вы знали Лену! Если бы вы знали их так, как знаю их я!

— А мамина работа и «Олимп» накрылись медным тазом! — встрял Петя.

Его ставки рухнули, сестра привычно врезала ему в бок.

— И пусть! — оптимистично воскликнула Лена, у которой глаза заволокло слезами умиления. — И пусть! Зато…

Она так выразительно посмотрела на мужа, что мысль ее стала всем понятна. Баланс счастий и несчастий в семье Соболевых пришел в норму.

— За ТО! — проговорили все разом.

И сдвинули фужеры.