Поглупевший от любви - Элоиза Джеймс

— Интересно, о чем вы думаете? — не выдержала она.

— Мечтаю поесть ежевики, — лениво ответил он.

— Неужели? — удивилась Генриетта.

— Срывать ягоды с куста, сторожась острых шипов. Неспелая ягода дьявольски кисла, но спелая — просто райское блаженство.

Она с подозрением покосилась на него.

— Ужасно хотелось бы покатать ягоду на кадыке, — выдохнул он. — Знаете, это лучший способ определить степень… спелости.

Не в силах совладать с собой, он протянул руку и легонько коснулся ее затылка.

Она покачала головой.

— Чуть прикусить ее и придавить языком. Если она спелая, брызнет сладостью тебе в рот.

Генриетта сглотнула слюну, что дало ему несказанное удовлетворение.

— По-моему, вы имеете в виду вовсе не ягоды, — высказалась она.

Но он уже ласкал ее ухо, и пальцы скользнули по стройной шее. Слава Богу, что диван стоял под углом и остальные гости не обращали на них особого внимания. Со стороны казалось, будто они готовятся идти в столовую.

— Могу я проводить вас к столу? — спросил он чуточку напряженным тоном, но только потому, что совершенно неподходящая женщина ухитрилась подействовать на него самым неприличным образом и теперь панталоны откровенно бугрились спереди. И это всего лишь после того, как он посидел рядом с ней и провел пальцем по ее шее.

Генриетта ответила кривоватой улыбкой, именно такой, которая появлялась на ее губах каждый раз, когда болела нога.

— Тут что-то не так, — встревожился он. — Вы упали и повредили бедро?

— Нет, разумеется, нет.

Ее взгляд был достаточно правдивым. Но эта улыбка! Она, очевидно, понятия не имела, что на ее лице все написано!

— В таком случае что же?

Она приподнялась, но его рука скользнула по ее спине вниз откровенно непристойным жестом. Он быстро огляделся. В комнате, кроме них, никого не было, а Слоуп, похоже, ничего не видел.

О, почему бы нет?

Он подался вперед и только испробовал вкус ее губ. Только прикоснулся к ним. Всего лишь одно прикосновение.

Но это прикосновение… привело к тому, что ее руки обвились вокруг его шеи, а его ладонь легла на ее затылок. Прикосновение означало, что он не слышал дворецкого, пока тот не принялся громко кашлять совсем рядом с ними.

Он ожидал, что она встрепенется и помчится в столовую с такой скоростью, словно за ней гнались фурии. Но Генриетта безмятежно посмотрела на него и, подняв руку, заправила ему за ухо непокорный локон. И улыбнулась, но уже совсем другой улыбкой.

«Я должен завтра ехать, — тупо твердил себе Дарби. — Иначе пропаду».

— Леди Генриетта, мистер Дарби, — вмешался Слоуп, — боюсь, что вас ждут в столовой.

Как ни странно, у него был очень довольный вид. Дарби поднялся и протянул руку Генриетте, но тут же передумал и помог ей подняться.

Легкий румянец на ее щеках стал гуще.

— Спасибо, — пробормотала она.

Слоуп повернулся к ним спиной и величественно зашагал к двери.

— Спокойно, — велел Дарби, не двигаясь с места. — Готовы к торжественному появлению?

Генриетта кивнула, не сводя с него глаз.

Слово «появление» вряд ли могло описать все, что за этим последовало. Обычно Дарби нравилось быть центром внимания. Он считал, что чем больше о нем говорят, тем больше места уделяют его кружевам в светской хронике. Одно ведет к другому.

Но никогда раньше при его появлении гул голосов не сменялся мертвым молчанием, а поднятые стаканы не замирали в воздухе.

Слоуп, очевидно, крайне наслаждаясь происходящим, медленно обходил стол.

— Леди Генриетта, прошу вас, — окликнул он. — Мистер Дарби!

Их усадили рядом. Дарби опустился на стул и отчетливо осознал, что находится во власти такой любовной лихорадки, которую не испытывал с тех пор, как был школьником и влюбился в третью горничную Молли. В то время он слонялся по коридорам и прятался в тени, чтобы увидеть ее, жил ради той минуты, когда она пробегала мимо, бормоча: «Прошу прощения, мистер Саймон»…

Сейчас с ним творилось абсолютно то же самое. Он стал подвигать стул ближе к Генриетте так осторожно, что окружающие этого не заметили. К тому времени, когда подали первое блюдо, он умудрился прижаться ногой к ее бедру. Когда она устремила на него испуганный взор, он чуть отодвинулся, но секунду спустя коснулся ее руки.

И этот румянец… этот румянец на щеках стал еще гуще. О, она тоже все чувствовала!

Ничего, ведь он завтра уезжает. Уезжает и больше не вернется!

Она снова улыбалась. Улыбалась глазами. Улыбалась обещающе. И каждый взгляд говорил ему, что он не ошибался, считая Генриетту исключительной. Единственной в своем роде.

Но тут ее улыбка вдруг показалась ему… саркастической. Странно, не так ли?

И все же этот легкий изгиб розовых губ усиливал жар в его чреслах с такой невероятной силой, чего не смог бы сделать никакой откровенный призыв другой женщины.