Ненавижу тебя, сосед - Лина Манило

— О чём вы? — но меня никто не слышит.

— Демид, ты хороший парень, но нарываешься, — папа хмурится, морщинки на лбу становятся глубже, а в глазах злость.

— Это я нарываюсь? — взрывается. — Мама вам говорила, что вы ей не нужны! Говорила? Выгоняла сколько раз. Она была порядочной женщиной, а вы подонок.

— Ага, порядочной, — фыркает мама. — Всем по порядку!

Хорошо, Демид игнорирует её, поглощённый злостью на моего отца, а у меня голова сейчас взорвется.

— Ходили и ходили, примерный семьянин! Позорили её. Это из-за вас! Ненавижу.

Демид сбрасывает мою руку, яростный и сгорающий изнутри, мчится к машина. Хлопок, рёв мотора и через пару секунд его автомобиль скрывается в тумане.

— Что, Яся, уехал принц? — мама пытается обнять меня за плечи, но я не могу. Не хочу. Этого слишком много для меня, я запуталась…

Почему Демид уехал? Почему меня одну оставил?

Когда от мысли, что из-за моих родителей он снова оставил меня, хочется рыдать в голос, он возвращается. Даже тормозит сердито, дверь рядом раскрывает, смотрит на меня, пытаясь улыбнуться.

Он меня ждёт…

— Если ты сейчас уедешь с ним, можешь забыть, что у тебя есть родители. Мне не нужен этот гнилой корень, — мама говорит спокойно, я ей верю.

— Мама, как ты можешь быть такой… такой жестокой?

Она пожимает плечами, словно я вопрос о погоде задала.

— Ты ещё ребенок, Яся. Многого не понимаешь. Всегда я только и делала, что защищала свою семью. Но если тебе дороже он, то кто я такая, чтобы запрещать делать глупости?

Демид ждёт, а я пытаюсь найти силу справиться с этим. Смириться.

— Но я не выбираю его. Я выбираю возможность быть самостоятельной, учиться, работать не на красновской почте или в магазине «Уголёк»… Я просто хочу жить… я очень многого хочу?

— Живи, — снова пожимает плечами.

И, не сказав больше ни слова, садится в машину отца и смотрит куда угодно только не на меня.

— Яся, поехали домой, — подаёт голос отец. — Мать перебесится, ты же знаешь её. Но не надо с ней ругаться. Мать всё-таки.

Я сбрасываю его руку, словно это голова змеи.

— Ну что ты, Ясенька?..

— Пап, то, о чем говорил Демид, правда?

В ответ красноречивый взгляд и тяжёлый вздох.

— Это очень трудно, Яся…

— И ты ни разу не вмешался, когда травили женщину? Не пытался что-то сделать?

— Твоя мать мне дороже, чем эта…

В его голосе обида, и мне так страшно от этого становится.

— Прости, папа. Я остаюсь.

— С ним? — подбородком в сторону ждущего Демида, а тот снова рядом.

— Она остаётся с собой, — Демид гладит меня по спине, удерживая от рыданий и истерики.

— Ох, дети-дети, — качает головой отец и, не сказав больше ни слова, уходит к матери.

Он снова сделал свой выбор. Выбросил всё лишнее, отсек, как опухоль. Безжалостно и молча.

Только теперь этой опухолью оказалась я. Родная дочь.

Забавно, да?

26. Демид

Я сорвался.

Не выдержал этого лицемерия, не смог вынести оскорблений. Мать Ярославы — ужасная, мерзкая баба. Отвратительная.

Ненавижу ли я её?

Нет. Скорее, презираю. Она недостойна даже моей ненависти — слишком сильное чувство для такой… такого человека.

Машина родителей Яси уезжает, взметая пыль из-под колёс. Синеглазка оседает на землю. Едва успеваю её подхватить, чтоб не свалилась, ничего себе не повредила. К себе прижимаю, наверное, слишком сильно, а она хватается за мои плечи, всхлипывает.

— Лавр, зачем, почему? — это вопросы, на которые я не знаю ответа. А те слова, что крутятся, слишком жестокие. Горькие.

— Чш-чш, всё будет хорошо.

Вопреки ожиданиям Синеглазка больше не всхлипывает. Дрожит мелко, цепляясь тонкими пальцами за мою одежду. Я держу её в руках, глажу по спине и плевать, что творится вокруг. Именно так правильно. Будто бы именно для этого мы снова встретились — чтобы поддержать друг друга.

Мне тоже плохо. Погано до такой степени, что тошнит. Впервые хочется напиться, подраться. Пропустить тренировку, послать тренера и команду подальше, забить на всё, что мне дорого и неделю не просыхать.

Только я так не смогу. Это не моя жизнь — это не я. Это демоны во мне говорят. Потревоженные призраками прошлого, они пытаются взять надо мною верх.

— Поехали? — я никогда не был настолько ласковым, но сейчас рядом с разбитой вдребезги Ясей иначе не получается. Ей нужна забота, и я могу, а главное — хочу ей её дать. Несмотря на всё, что чувствую сам.

— Демид, может, они вернутся? — смотрит на меня огромными глазами, и синева радужки невероятно глубокая. В ней утонуть можно, как в озере. — Как так-то, а? Разве так можно?

— Не знаю, — целую её в прохладный лоб, кожа гладкая, как мраморная. С таким же успехом можно целовать статую в городском парке. — Поехали, а?

— Куда, Демид? Куда мне ехать? У меня же нет ничего… никого…

Э нет, так дело не пойдёт. Только тоски и последующей депрессии нам не хватает. Нам? Странное какое местоимение…

Размыкаю объятия, даю Ясе немного свободы, но ловлю пальцами её подбородок. Не для того, чтобы сделать больно — ей и без меня достаточно душевных мук, не хватает ещё физических. Но я не даю ей вырваться, заставляю в глаза смотреть.

— Сейчас мы уезжаем обратно. В наш дом, — я стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. Ясе нужно переключиться на кого-то, кто будет сильнее неё.

— Зачем?

Такой одновременно простой и сложный вопрос.

— Затем, что нужно встретиться с хозяином соседнего дома. Я договорился с ним. Ты помнишь?

Девочек можно было бы поселить у нас. Места бы хватило всем, ещё бы осталось. Вот только Никита… меня ломает от одной мысли, что они с Ясей будут на одной территории. Не допущу!

— А, точно, — в синих глазах появляется осмысленность.

До чего же необычный цвет. Ярослава — единственный человек с такими невероятными глазами. Глубокими, яркими. Будоражат и волнуют, лишают воли. Хочется плюнуть на всё и нырнуть в них, утонуть.

— Но для начала нужно поесть.

Яся безвольно плетётся к моей машине. Помогаю усесться. Как несмышлёного ребёнка опутываю ремнём безопасности, а Синеглазка похожа на куклу, с которой делай, что хочешь — не отреагирует.

Меня пугает её состояние. Будто из Яси вынули всё, что делает её живой и настоящей. Одним махом превратили в слабую духом и плотью марионетку. Чёрт…

Вот что за люди, а? Никого не жалеют, чтобы свой хрупкий идеальный мирок сохранить. Всё, что не вписывается, ложится поперёк широкой дороги просто откидывается в сторону.