Белые лилии - Саманта Кристи

я замечаю несмятую постель, я понимаю, что Гриффин спал на диване. Он не смог заставить себя спать в их постели без Эрин. Он спал на диване с тех пор, как Эрин перебралась на первый этаж? Теперь, когда все уехали, он сможет спать в комнате для гостей. Какая-то часть меня надеется, что он выберет комнату, в которой жила я. Какая-то часть меня надеется, что он будет лежать на той же подушке, что и я, и вдыхать мой запах. Все части меня надеются, что Эрин не проклинает меня сейчас с небес за то, что я этого хочу.

Я прохожу мимо детской и в сотый раз задумываюсь, здесь ли будет расти Эрон. Эрин не упустила ни одной мелочи. Одна стена расписана на бейсбольную тему. Сама Эрин терпеть не могла бейсбол. Это еще один самоотверженный поступок с ее стороны. Зная, что спорт очень дорог для меня и для Гриффина, она, наверное, надеялась, что мы передадим любовь к спорту и Эрону. При обустройстве комнаты она намеренно не использовала названия ни одной из команд, и мне очевидно, что Гриффин тут нечасто бывает, иначе он бы заметил, что я накупила целую кучу детских одежек с логотипом «Янкис».

Я спускаюсь по лестнице и проверяю заднее крыльцо, но там никого нет. Я с грустью думаю о том, что Гриффин, наверное, больше не будет сидеть на любимом месте Эрин. Есть еще только одно место, где он может быть. Я спускаюсь в его студию. Когда я появляюсь в дверях, Гриффин меня не замечает, так что я молча наблюдаю за ним. В одной руке он держит фотографию. В другой – бутылку виски.

Глядя на фотографию Эрин на доске, он кричит:

– Какого черта ты от меня хочешь?!

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но задеваю каблуком о порог, Гриффин оборачивается и замечает меня.

– Я кричал не на тебя, Скайлар.

– Знаю. Оставлю тебя одного. Я просто зашла попрощаться. Я возвращаюсь в свою квартиру.

Я поворачиваюсь к выходу.

– Подожди! – кричит Гриффин мне вслед. – У тебя есть полное право жить здесь. Это и твой дом тоже.

Я качаю головой.

– Я не знаю, о чем она думала.

– Нет, знаешь. – Гриффин приближается ко мне. – Мы оба прекрасно это знаем. Чего я не понимаю, так это как она могла написать нам такое обыденное письмо? Просто коммерческая сделка, черт возьми! У нее не нашлось для нас прощальных слов?

Гриффин делает большой глоток виски, и я с радостью замечаю, что бутылка еще почти полная. Он ходит взад и вперед по комнате. Я почти физически ощущаю его напряжение.

– Разделите мой чертов прах. Разделите мой чертов дом. И все?

Я никогда не видела Гриффина в такой ярости. Ну, может, за исключением того случая, когда он ударил парня после бейсбольного матча. Нет, сейчас все гораздо хуже. Сейчас он зол на Эрин, а ее здесь нет, и она не может за себя постоять.

– Гриффин, это несправедливо. Она произносила свою прощальную речь весь прошлый месяц. Ты знаешь, как сильно она тебя любила. Ты знаешь, как много ты для нее значил. Тебе правда важнее увидеть это написанным в письме, чем запомнить слова, которые она сама произнесла?

– Да! – кричит он. Он указывает пальцем на нас. – Мы с тобой всю душу ей излили в последний день. Мы не хотели, чтобы она ушла, не зная всего, что мы чувствуем.

Он делает еще глоток виски.

– А вдруг она передумала? Откуда я должен узнать, что мне делать? Что нам делать дальше? Какого черта она решила, что может покинуть нас, не сказав, чего она хочет? Как она могла быть такой эгоисткой?

Я подхожу к нему и даю ему пощечину. Вторую пощечину в своей жизни. Да как он смеет?!

Он прижимает ладонь к покрасневшей щеке, и фотография, которую он держал в руках, падает на пол. Я взглядом слежу за фотографией и вижу, что на ней я. Это фотография из Центрального парка. Та, про которую он сказал, что это его любимая.

– Эгоисткой?! – кричу я. – Ты считаешь, что она была эгоисткой? Я за всю свою жизнь не встречала более самоотверженного человека, чем Эрин. Она отдала мне своего ребенка. Она отдала мне своего мужа, черт побери! Кто еще был бы на такое способен? Да она, черт возьми, святая! Клянусь богом, если ты еще раз назовешь ее эгоисткой, я выбью твои чертовы зубы!

Я еще никогда не была так рассержена и подавлена одновременно. Слезы текут у меня по щекам, но я слишком обозлена, чтобы их вытирать. Слезы затуманивают мое зрение, но я почти уверена, что Гриффин испытывает те же самые чувства.

Он кидает бутылку в стену, от чего она разбивается вдребезги, а жидкость растекается по кафельному полу.

– Черт побери, Скай! Прекрати чертыхаться!

– Почему, Гриффин? – Я вопросительно приподнимаю брови. – Почему тебя так заботит, что я чертыхаюсь? В чем дело?

Гриффин шумно выдыхает.

– Дело в том, что, когда ты чертыхаешься, я тебя хочу, ясно? Когда ты так говоришь, я хочу бросить тебя на землю и оттрахать.

Я открываю рот от изумления: я потеряла дар речи. Мы смотрим друг на друга еще пару секунд, а потом наши ноги сами делают шаг навстречу друг другу, и наши тела соединяются.

Я готова поклясться, что, когда наши губы сливаются воедино, мы оба вскрикиваем от боли. От боли, что Эрин ушла. От боли, что мы боимся, что причиним боль ей. Мы слегка отстраняемся друг от друга и смотрим друг другу в глаза. Видно, что Гриффину это нужно. Мне это нужно. Может, именно так это и должно произойти. Может, надо сорвать пластырь одним резким движением.

Он обхватывает мое лицо ладонями и снова приближается губами к моим. Они соединяются в идеальном, пусть и нерешительном, чувственном танце. Но как только наши языки переплетаются, я растворяюсь в нем. Я знаю, что нами движет горе. Я знаю, что выпитый Гриффином алкоголь это позволяет. Я знаю, что мое сердце этого жаждет. В эту секунду я разрешаю себе отпустить боль и полностью отдаю себя ему.

Гриффин берет меня на руки, а я обвиваю его ногами за талию. Наши губы все еще сливаются в поцелуе, когда он поднимает меня по лестнице и несет ко мне в спальню. Он опускает меня на пол, и мы срываем друг с друга одежду так, словно скоро наступит конец света и у нас остался последний шанс быть вместе.

Он через голову стягивает с