Ни конному, ни пешему... - Надежда Костина

— А я? — тихо спросила панночка.

— А ты мне помехой будешь. Тут, — старуха кивнула на застывшую Юстину, — крепко торговаться придется. Хозяйка чужих ушей не любит. Очень не любит! Девке-то я голову задурю, она и не поймет ничего, как и сестрица твоя. А тебе с НЕЙ встречаться рановато.

Оставлять Юську было страшно. Но и перечить лесной чаклунке нельзя! Ядвига чуяла, как та делилась с роженицей своей силой, как с кровью вытекала из старухи жизнь.

Вытекала и… проваливалась в бездонный темный омут! Надолго ли ведьмы хватит?! Если только она не сторгуется с Хозяйкой судеб, не выпросит отпустить в мир живых три человеческих души…

Ядвига покорно подошла к двери и, не оборачиваясь, прошептала:

— Спасибо, бабушка!

— Иди уже, — дернула плечом старуха.

****

Ядвига прикрыла за собой дверцу спальных покоев. В опустевшей хате было непривычно тихо. Не гомонили мужики, не болтали за домашними хлопотами Орыська с Марфой, счастливый смех внуков не радовал бабцю с дидом…

Все еще бледная мельничиха усердно вымешивала тесто. Дядька Михась сидел за столом и бездумно крутил в руках деревянную ложку.

— Ганька, — хрипло позвала панночка холопку.

Та поставила на стол дымящийся горшок с кашей, вытерла руки рушником.

— Будешь помогать старухе? Не забоишься?

Ганька нахмурилась, закусила губы, недовольно глянула на мельничиху и выпалила:

— А и не забоюсь, ясна панна! По мне так хоть черт с рогами, лишь бы нашу ясочку с того света вытянул. А если ещё и деток спасет — то совсем добре! Во́на, мы божу матинку просили-просили, просили- просили… и все без толку! А тут…

— Ганя! — сквозь зубы прошипела Ядвига.

— Так, а шо Ганя?! — не растерялась девка. — Пока вас не було, меня тетка Гануся залякала совсем. Токмо и твердит: видьма, видьма!

— Иди уже, — подтолкнула говорливую прислугу девченка.

— Вот я и кажу, — не унималась та, — видьма — оно надёжней!

Холопка наконец скрылась за дверью. Ядвига настороженно прислушалась. Ну как Яга пришибет болтливую девку.

— Так я и кажу, — твердила Ганька уже старухе. — Наша повитуха — бабка Горпина. Ох и добра лекарка! Токо лаяться дуже любит! Зато и бабам рожать помогает, и скотину отшепчет, и переляк выльет. А она только самую капельку видьма, а тут прямо цееелая чаклунка!

Звонкий голос стих резко, словно Ганьке рот заткнули кляпом.

Может, и заткнули.

С Яги станется.

Усталость накатила тяжёлой мутной волной. Только что Ядвига стояла и ругала балакучую Ганьку, а теперь ноги задрожали так, что пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть.

Недоставало ещё грохнуться на пол, как те нежные панянки, которых Юська в пример ставила, пытаясь обучить скаженную сестрицу хоть каким-то манерам. Все-то Юсенька сокрушалась, что пан-воевода зазря не женился вдругорядь и не привел-де в дом новую матушку для крохотной дочурки. Может, и выросла б из той дочурки шляхетна пани, а не поди пойми что…

При мысли об отце хотелось завыть от тоски и одиночества, как воют волки осенними ночами.

Ядвига прикрыла глаза, не в силах сделать шаг. Время спуталось. Казалось, минула целая вечность с той поры, как снежной весенней теменью несчастные беглянки покинули родной дом…

— Эх ты, вельмишановна! Дитё ты ещё горькое… — голос доносился приглушённо, словно издалека.

Ее подхватили и уверенно усадили на лавку. Сунули в руку ложку, подвинули миску каши с золотистой лужицей топленого масла.

Тетка Гануся вынула из печи хлеб, бережно накрыла чистым рушником, поставила остывать. Аромат свежего печива наполнил рот голодной слюной. В животе заурчало. Ядвига только сейчас заметила богато накрытый стол: нарезанный тонкими ломтями копчёный окорок, круг чесночной кровянки, вареные яйца, зеленый лук, горшочек топленого масла и…мед! Дорогущее сладкое лакомство. Не всякому простолюдину по карману.

Дядька Михась, кряхтя, встал, держа в руках высокую бутыль темного зеленого стекла. Запах крепкой сливовой наливки шибанул в нос.

— Ганна, иди до нас! — глухо позвал мельник.

Та вздрогнула, поспешно перекрестилась и, оставив миску с тестом, подошла к мужу.

Старый мельник неспешно разлил напиток по кружкам. Одну подвинул жене, вторую — Ядвиге. На миг прикрыл глаза, собираясь с духом.

Ядвига с трудом поднялась на ноги, до боли закусила губу.

— Прими, боже, душу раба твоего пана Лиха, — наконец проговорил дядька Михась. Помолчал и добавил. — Ох и добрый был шляхтич! Справжний чортяка! Земля ему пухом. Хай на том свете янголы поднесут нашему пану чарку доброй горилки и знатную шаблюку!

Он осекся. Выдохнул и одним махом опрокинул полную чарку. Крепко зажмурился, крякнул и широко перекрестился.

Ядвига сделала глоток. Хмельная горечь обожгла, из глаз брызнули слезы. По телу мгновенно растекся жар, вытесняя стылый холод горестной ночи. Голову повело. Зашумело в ушах. Она опустилась на лавку, схватилась за горло, пытаясь откашляться.

— Ешь, ешь, ясна панна! Вон и блины поспели. Тебе зараз силы нужны. Давай, я тебе ковбасы нарежу. С чесноком и червоным перчиком. Ох, и добрая у моей Гануси ковбаса! — дядька Михась, слегка захмелевший — сказывался недосып — подвинул осоловевшей девчонке тарелку с нехитрой селянской снедью.

Ядвиге казалось, что она не сможет проглотить ни кусочка, но каша была до того смачной, а чеснока в кровянке было столько, что она не заметила, как потянулась за добавкой.

Скрипнула дверь хаты, впуская воздух раннего утра. Левко притащил со двора охапку дров, сложил в углу, потоптался, ожидая новых наказов строгой хозяйки.

— Иди до нас, чудовысько, — буркнула тетка Ганна струхнувшему мальчишке. — Сидай. Помянем пана Лиха.

Хлопчик стянул облезлую шапку, поклонился, вынул из-за пазухи медную монетку-оберег, поцеловал ее, перекрестился