Секреты обольщения - Мэдлин Хантер

Хоть граф и смеялся, его глаза были полны глубокой печали. Он попытался изгнать это выражение, сморгнув навернувшиеся слезы. Норбери был еще одним, но не единственным разочарованием в его жизни.

– Так вы проделали весь этот путь, чтобы попрощаться со мной? Я рад, что вы приехали.

– Да, я приехал поэтому, но, кроме того, хочу обратиться к вам с просьбой, о чем не предполагал, пока не прибыл в Тислоу.

– Я больше ни для кого ничего не могу сделать.

Кайл рассказал ему о шахте. Граф выслушал его внимательно и трезво.

– Там богатое месторождение, – сказал он. – Они хотели возобновить работы несколько лет назад, но я не позволил. Большую часть своих акций я уже продал другим владельцам, однако мой голос все еще имеет вес. Иногда быть графом не так уж плохо. Мой сын не станет приостанавливать работы. Я, конечно, напишу и попытаюсь использовать свое влияние, но когда я умру…

Когда он умрет, жажда наживы перевесит опасения за жизнь людей, которая ценится так дешево.

– Даже если работы приостановят хотя бы на несколько месяцев, это многих успокоит, – сказал Кайл. – Сейчас горняки в смятении. Они бушуют. Достаточно одного голоса лидера – и возникнут большие неприятности.

Граф вздохнул и закрыл глаза. Его веки оставались сомкнутыми так долго, что Кайлу показалось, что он заснул. Кайл уже решил потихоньку ускользнуть, когда граф заговорил снова:

– Мы больше не увидимся, мистер Брадуэлл. Если вы хотите о чем-нибудь спросить меня, то сейчас самое подходящее время.

Он открыл глаза и вперил пронзительный взгляд в Кайла.

– Так есть у вас вопросы или нет?

– У меня есть один вопрос.

– Так задайте его.

– Почему?

– Что «почему»?

– Все это. Почему?

– Ах вот вы о чем!

Граф задумался:

– Отчасти это был импульс, отчасти – инстинкт. – Он улыбнулся одним уголком рта. – Во-первых, я понял, что, останься вы в Тислоу, через несколько лет, как только станете мужчиной, углекопы обретут сильного лидера.

Кайл внимательно вглядывался в лицо графа, гадая о том, серьезно ли он говорит. За все годы, что их связывали благородство и щедрость графа и благодарность Кайла, последнему никогда не приходило в голову, что у графа могли быть тайные мотивы. Возможно, потому, что он не мог понять, какую пользу граф хотел извлечь из своей щедрости.

– Нет, черт возьми! Не только это! Здесь вы бы даром растратили время и свои способности. Я сразу это понял увидел в ваших глазах. Увидел это и вашу решительность. В день нашего знакомства вы пришли сюда причесанный и вымытый до блеска, и я сразу же увидел, каким мужчиной вы сможете стать. Видите ли, я и прежде слышал о вас. Мне рассказывали о ребенке, который говорил, что нам следовало бурить сверху, когда стены туннеля обрушились.

– Это могло бы сработать.

– Будь я проклят, если не понимал этого! Вы были смелым сообразительным парнишкой. И это благородство… которого никогда недоставало моему сыну. В конечном итоге я захотел, чтобы ваши дарования не пропали даром. И не мог позволить, чтобы из вас вырос предводитель бунтовщиков. – Он помолчал. – Должен признать, что отчасти я сделал это, чтобы наказать своего сына и поощрить мальчика, осмелившегося дать сыну отпор. К сожалению, это не особенно помогло. Как вам известно, и даже лучше, чем другим.

Значит, все как он и предполагал. Щедрость и благородство не были главными причинами благотворительности графа, но все же среди его мотивов была и человечность.

Лицо графа немного осунулось, будто парализованная сторона его лица повлияла и на другую, здоровую.

– Вы устали и нуждаетесь в отдыхе. Мне пора уйти. Благодарю за то, что согласились меня принять.

Прежде чем Кайл ушел, граф протянул ему руку. Кайл принял ее и впервые ощутил дружеское пожатие старика.

– Все это пошло вам на пользу, – сказал граф, и теперь его речь звучала еще более невнятно. – Хотя иногда, случается, я жалею, что вмешался.

– Если подсчитать все преимущества и потери, то, думаю, я выиграл. Что же касается ваших мотивов, то я в любом случае вам благодарен и никогда вас не забуду. Не забудут вашей доброты ни я, ни мои дети и внуки.

Пожатие стало более крепким. Глаза старика увлажнились. Веки его опустились. Рука сначала упала, потом поднялась жестом прощания и благословения.

Когда Кайл вышел из комнаты графа, он выглядел задумчивым. Роуз предоставила ему предаваться своим мыслям, пока они спускались по лестнице и выходили на холод зимнего дня.

Кайл не сразу сел в коляску, а вместо этого обошел вокруг нее и посмотрел на пруд. Роуз последовала за ним и остановилась рядом. Он сегодня простился не только со своим благодетелем и покровителем – со смертью Коттингтона заканчивался большой период его жизни.

– Ты часто бывал здесь? – спросила Роуз.

– Не часто. Но когда я уехал учиться, между семестрами на каникулах он посылал за мной. В первый раз вышло так, что половина нашей деревни следовала за его посланцем к коттеджу дяди, чтобы узнать, что происходит.

– Значит, он регулярно принимал тебя.

– Да, и, возможно, эти визиты он воспринимал как часть обучения.

– Скорее его интересовали твои успехи. К тому же ты привозил ему новости из Дарема, а позже из Парижа и Лондона. Осмелюсь высказать предположение, что беседа с тобой была для него гораздо интереснее, чем любая другая в этом графстве.

– Возможно.

– Ты говорил с ним о шахте?

Кайл кивнул:

– Он сделает что сможет, но в самом лучшем случае это даст только отсрочку. Это может дать шахтерам время, чтобы обеспечить свою безопасность. Есть возможность это сделать.

В тоне его не было оптимизма: он не особенно рассчитывал на то, что предлагаемые им способы обеспечения безопасности будут приняты.

– Я думаю, ты сделал все, что мог.

– Ты так считаешь?

Они повернулись к экипажу.

– Ты спокоен, Кайл. Это была хорошая беседа? Ты смог говорить с ним свободно, как хотел?

– Да, это был очень хороший разговор. Он задавал мне вопросы и ответил на все, о чем я осмелился у него спросить.

Они сели в экипаж. Едва лошади тронулись, погруженность Кайла в себя рассеялась.

Карета почти въехала в Тислоу, когда Кайл обратил внимание на необычную тишину.

Он приказал кучеру остановиться и выглянул из окна кареты.

Роуз тоже выглянула.

– В чем дело? Мне кажется, все спокойно.

– Слишком спокойно. В это время дня здесь должен быть народ. Во всяком случае, должны сновать женщины.