Сдавайся - Наталья Юнина

что ты звездобол, так еще и жмот. Взял и прокатил с рестораном, — невероятным усилием воли заставляю с вызовом посмотреть ему в глаза. — Так где мой ресторан, дядь Ярик? Я надеялась заказать омаров, лобстеров, черной икорки и трюфелей, чтобы у тебя больше не возникало мыслей на тему завалить в койку такую транжиру. А на десерт в моих планах было накрошить тебе в тарелку порезанные волосы и пока ты бы дышал в пакетик от пережитого стресса, я бы тебя уела, и сама сбежала. А ты взял и все испортил. Значит так, вези меня в ресторан. Живо.

Я ожидала какой-нибудь колкой фразы в ответ. Возможно, нецензурной, но не того, что, усмехнувшись, Крапивин назовет какой-то адрес. И как это понимать?

— Ты спросила где ресторан. Я назвал тебе адрес, — ну да, как же я могла забыть о его способности читать мысли. — Когда все немного уляжется и другое чувство будет превалировать над ненавистью и обидой, жду тебя в моем ресторане. Я за это время поставлю туда пианино или фортепиано. Признаться, я не знаю между ними разницу, но думаю, это не принципиально. Ночью в кровати ты обещала сыграть для меня. Помнишь?

— Странно, что мужик, выжравший такое количество алкоголя, об этом помнит.

— Меня плохо берет алкоголь. Черный или белый?

— Что?

— Цвет пианино?

— Черный рояль, — произношу первое, что приходит на ум, дабы не выдать свои истинные чувства, а сама от происходящего то и дело впиваю ногти в мякоть ладони.

— Несмотря на то, что на нем будет видна пыль, я тоже хочу черный, — я точно его прибью! Каким-то чудом обхожусь сжатыми руками в кулак. — Признаться, у меня появилась навязчивая идея. Я хочу тебя в белом платье на черном пианино, — вот это как сейчас понимать? Хочу тебя на пианино трахнуть или сыграть?

— И то, и другое, — вот же! — Но сначала сыграть. Хочу услышать, как ты играешь.

Дабы сохранить хоть какое-то чувство гордости и не скатиться при нем в истерику, я берусь за ручку двери, намереваясь выйти.

— Я не отпускал, — накрывает мою руку своей и тянет на себя.

— А, так ты привез меня сюда, чтобы подразнить домом? — да хоть бы и так! Я не готова к встрече с мамой и папой. Я даже не придумала никакой версии!

— Нет, конечно. Но мы еще не поговорили.

— Ты мог передать вчера через кого угодно, что вернешь меня домой сегодня, но вместо этого даже не удосужился сказать об этом по дороге сюда! У меня был бы хотя бы час, чтобы придумать хоть какую-то версию для родителей, а теперь что?

— Я не думал вчера, что отправлю тебя домой. Мне этого не хотелось.

— А сегодня захотелось?!

— Нет. Не хотелось. И не хочу. Но так будет правильнее. Если бы я сказал тебе по дороге сюда, ты бы думала только о том, какую версию придумать. Не надо ничего выдумывать. Скажи им правду. Все как было. Ну, разумеется, исключая один факт, который ни ты, ни я, стойко не хотим признавать вслух, — он отпускает мою руку и дает знак выйти водителю.

Наверное, впервые за все время вижу, что он напряжен. Не просто хмурит лоб, а как будто дезориентирован. И рука, аналогично моей, сжимается в кулак.

— Я не люблю признавать свои ошибки. Даже себе. Не говоря уже о том, что кому-то признаваться вслух. Когда-то в начале своего геймерского пути, я просрал возможность стать миллионером, только потому что не смог признать, что я ошибся. Тогда мне было семнадцать. Можно списать на возраст, но дело не в нем. В тридцать три я сделал такую шикарную многоходовку, что можно позавидовать самому себе, но я ошибся. Цель этой всей многоходовки было не наказание тебя за то, что ты проникла тогда в дом. Любая бы на твоем месте получила от меня ответку в виде возмещения финансового ущерба. И все. Но когда я узнал, что девица, проникшая в мой дом, — это дочь Архангельского, у меня настолько загорелись глаза и проснулось желание разворошить все то, что так долго закапывал, что я снова почувствовал вкус к жизни. Хоть что-то… цепляющее в этом сером, беспробудном дерьме, — кажется, от услышанного у меня открылся рот. Несколько секунд перевариваю сказанное и наконец произношу.

— Ты говорил, что не знаешь моего папу.

— Это он меня не знает. А я отлично помню эту сволочь. Я его ненавижу, — вот она причина моего нахождения рядом с Крапивиным. Но от ее озвучивания я не испытываю никакого облегчения. — Знаешь, мне вообще плевать на правила трех «п», — вдруг произносит он, невесело усмехнувшись. — Я их придумал на ходу, когда понял, что тебя это выведет из себя. Чистейшая импровизация, как собственно, и все происходящее.

— А в окошко зачем дал подышать?

— Ну, это же очевидно. Необходимость, без которой ты бы не поняла свое место.

— И все? А как же демонстрация твоего превосходства?

— И это тоже. Ты должна была четко понять, куда ты попала и в каком месте ты находишься. Что это не твой дом, и никто не будет ходить по струнке любимой дочурки. Мне хотелось поставить тебя на место не только как девчонку, залезшую в мой дом, а как дочь твоего папаши.

— Надо было выбросить меня из окна, а не дать подышать, тогда бы я точно поняла в каком месте я нахожусь.

— Нет. Это было мне неинтересно.

— А что интересно? Тридцать один день держать меня в доме чтобы… что?

— Чтобы сделать твоему отцу больно. Чтобы он точно так же тридцать один жил в неведенье, где его дочь. Когда-то твой отец дружил с моим. Был там еще в этой компании один ублюдок, а, впрочем, не о нем разговор. Дружба, — усмехается в голос. — Да, когда что-то надо делить — ее не бывает. Хотя ее в принципе не бывает. Сейчас я понимаю, что мой отец был наивен для большого бизнеса, но это не отменяет того факта, что твой отжал у него абсолютно все. И ладно бы… только бабки. Он ведь мог просто по-человечески помочь, раз уже все отобрал. Не ждать этот гребаный месяц, но нет, — закрываю глаза и пытаюсь утихомирить участившееся сердцебиение. Не хочу. Ничего не хочу слышать плохого о папе. Чтобы он ни сказал, это не правда. Или его правда. А она у всех своя! Глубокий вдох. Выдох…

— Ну и зачем ты отпускаешь меня, не выждав еще две недели? — на удивление спокойно произношу я. — Недоработка, Ярослав Дмитриевич. Для