Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Алексей Петрович, — начал чародей, что приехал накануне из Санкт-Петербурга, — я знаю вас как умного, даже — мудрого человека. Сам император благоволит вам, доверяет вашему слову. Ваша битва с Карачуном должна войти в «Русскую волшбу» отдельным параграфом. Примите мое восхищение и уважение. Но сейчас, уж простите, не могу с вами согласиться. Что это за детский лепет? Какие еще ёлки? Какие пряники? Быть может, вы утомились в поединке с Древним?

— Отнюдь, милостивый государь, — Бартенев встал с кресла и прошелся по залу Совета, какой всегда казался ему вычурным. — Именно ёлки и пряники изменят положение вещей.

— Алёша, — Кадников покачал головой, — я всегда на твоей стороне, но тут уж...

Чародей развел руками, мол, чудишь, но не стал боле говорить обидного, умолк и ждал продолжения.

— Сударь, вы уж не сочтите за труд, объясните нам, как наряженное дерево поможет, — Юсупов, ставленник Казанской губернии, нахмурился, но его темные, чуть раскосые глаза, поблескивали любопытством, какое нельзя было назвать праздным. Странно, но этот интерес от многомудрого члена Совета, воодушевил Бартенева.

— Вот скажи мне, Юрий Вадимыч, кем тебя матушка пугала в детстве? — Алексей обернулся к Кадникову.

— Ну, — поживший пошевелил бровями, — как и всех. Карачуном и Жердяем*.

— И что, по сию пору зло на них таишь? — Бартенев прислонился плечом к стене, оглядывая тех, кого позвали на Совет: почтенные колдуны в пятнадцатом колене, в семьях которых, волшба жила уж не один век.

— Ну зло не зло, а радости мало, — Кадников покивал, а после внимательно взглянул на Алексея. — Ты это к чему?

— Да, сударь, уж поясните эти ваши речи, — Юсупов стал серьезен.

— Все, кто собрался в этом зале, знают, что Карачун — зло. Более того, каждый уверен в том, что его следует остерегаться. Так учили нас отцы, так говорили наши матери, а мы запомнили и живем с этим.

— В том-то и беда, — столичный гость нахмурился. — И совершенно не понимаю, как могут помочь эти ваши треклятые ёлки.

— И то верно, — Юсупов поднялся и подошел к Бартеневу. — Алексей Петрович, не томите, говорите.

— Вы, знаю, подарили внуку волчонка. Зверь страшный, опасный. Вот и ответьте, боиться мальчишка волка или нет?

— Помилуйте, чего ж ему бояться? — Юсупов улыбнулся. — Спали в обнимку, бегали по усадьбе наперегонки. Я вот, грешным делом, побаиваюсь: выросла зверюга, заматерела.

— Внук ваш, сударь, знает о нем только хорошее: мохнатый, теплый да и поиграть с ним куда как весело. Ребенок не предполагает дурного по незнанию, а вы опасаетесь, потому что понимаете, чего ждать от волка.

— И? — столичный смотрел неотрывно, в глазах его блеснуло понимание.

— Ну и что? Говорите уж! — Одоевский пристукнул кулаком по коленке.

— Все мы будем бояться и ненавидеть Карачуна, мы помним зло, что причинил он людям. Но дети будут помнить то, что расскажем мы. Еще лучше — если покажем. Ребятишки лучше запомнят потеху и угощения, это останется с ними на всю жизнь. Вот прямо как волк с вашим внуком, Юсупов.

— Так это ж вранье будет, — возмутился Одоевский. — Говорить сопливым, что Карачун хороший?

— Погоди, Борис, — казанец остановил громогласного Одоевского жестом. — Я внуку-то не врал, рассказал, каковы бывают волки.

— И чего?

— А все одно, не боится. С детства любит, — казанец хмыкнул. — Вот об этом вы хотели сказать, Алексей Петрович?

— Именно, — Бартенев кивнул. — Будущее за нашими детьми, не за нами. Но от нас зависит, какими они станут, о чем будут думать и что помнить. Так пусть зима останется для них веселым и беззаботным воспоминанием, временем с украшенной ёлкой и пряниками, какие принес добрый Мороз Иванович.

— И простить Карачуну все его деяния? Перестать опасаться? — встрял Кадников.

— Не простить, Юрий Вадимыч, а забыть, — Бартенев стал суров. — Уж поверь мне, самое страшное для Древнего — это забвение. А вот тех, кто будет помнить о нём, он тронуть не посмеет. В них его сила и вечная жизнь.

— И это нынешние дети, которые вырастут и станут поминать его добрым словом? — продолжил Юсупов и улыбнулся. — Все верно, хорошая память дольше скверной.

С зале наступила тишина, среди которой слышался лишь скрип пера, каким водил по бумаге служка, записывая все, что говорилось на Совете.

— Ёлки, значит, — Кадников прервал молчание. — У ворот?

— У ворот, Юрий Вадимыч, — кивнул Бартенев, и выдохнул, уж понимая, что одержал победу, мысленно поблагодарив за нее маленькую интриганку Петти и Кутузовскую вдову.

По залу зашелестели тихие разговоры, не злобливые споры: кто-то соглашался, кто-то возражал, однако, вяло и без огонька. Алексей не прислушивался к речам, а вот к своему сердцу — да. Он поглядывал на чародеев, какие неторопливо обсуждали меж собой все сказанное на Совете, и понимал, что терпение его на исходе. Бартенев думал о сватовстве и о Глинских, к которым собирался пополудни. Времени оставалось ничтожно мало, а он так и не нашел человека, который согласился бы идти с ним и просить руки Софьи: Никита Куломзин, его единственный друг, засел в Кинешме; родственники Кутузовы утратили его доверие и стали врагами.

— Алёшка, чего затих? — подкрался Кадников. — Опять ты триумфатором, вояка. Видал? Согласились. Теперь одно на уме, у кого ёлка будет выше всех.

Бартенев оглядел пожившего чародея и решился:

— Юрий Вадимыч, окажи услугу... — не договорил: к ним подошли многомудрый Юсупов и столичный гость.

— Алексей Петрович, — начал петербуржец, — император пеняет вам. Недоволен вашим холостым положением. Велит жениться, чтобы славный род Бартеневых не угас. Сватает вам Анну из семьи Голицыных.

— Прошу передать низкий поклон Петру Алексеичу, — Бартенев почтительно склонил голову. — Приказ императора исполню, женюсь. Однако невеста уже выбрана.

— Алёшка, ты под венец собрался? — Кадников поперхнулся и закашлялся.

— Сегодня попрошу руки. Если мне не откажут, так венчаюсь до Масленой.

— Я доложу императору, — кивнул столичный. — Засим откланяюсь. Следует как можно быстрее оповестить губернии о Совете ну и о ёлках. К новогодней ночи* должны стоять у всякого богатого дома, а там, глядишь, и на площадях станут наряжать, ряженые будут кричать про деда Мороза.

— Добрый путь, — первым попрощался Юсупов, какой недолюбливал петербургских посланников.

После ухода столичного соглядатая, засобирались и остальные: зал опустел, остались трое и продолжили разговор.

— Алёшка, кто ж невеста? — Кадников все еще выглядел изумленным.

— Несложно догадаться, — хмыкнул казанец. — Софья Андревна Петти. Я прав?

— Правы, —