Не оставляй меня, любимый! - Олег Рой

– Вас просили зайти к главврачу.

Обычно Василий Владимирович не задерживался так допоздна. Вернее, не задерживался у себя в кабинете – чаще всего он занимался какими-то исследованиями в лабораторном комплексе, и беспокоить его было не велено, а тут, видно, что-то в лесу сдохло… фу, нельзя в онколечебнице такие сравнения употреблять. Даже про себя.

Тем не менее иногда я чувствовал, что во мне просыпается нездоровый цинизм. И меня это пугало. Говорят, люди, достаточно долго пребывающие бок о бок со смертью, постепенно превращаются в циников. Как я уже говорил, циников я не люблю и становиться одним из них совершенно не хочу. Хоть это и модно.

В наше время это качество, что называется, в тренде. Циники заполонили экраны и книжные страницы настолько, что не хочется видеть ни того, ни другого. Почему-то никому не приходит в голову, что циники, в общем-то, несчастные люди, и не важно, вызвана их ущербность цинизмом или наоборот. Мне кажется, что цинизм – это нагноение на душевной ране, которую оставили без обработки.

Впрочем, мои душевные раны не обрабатывал даже я сам. Я считал недостойным носиться со своими глубинными переживаниями в то время, когда Карина так страдает. Я не неженка какой-то, который бежит к психологу, когда его кандидат проиграл президентскую гонку или не удалось купить симпатичный кардиган, потому что не оказалось подходящего размера. По-моему, это чистой воды воспаление эгоизма, и лечить его лучше не у психолога, а если и у психолога, то с применением исключительно народных средств – березовых розог или сыромятного ремня.

С точки зрения «цивилизованного мира» я давно нуждался в услугах психолога, но мне плевать было на эту точку зрения. У нытиков и неженок никогда ничего не выйдет именно потому, что, когда надо прилагать усилия, они ноют. А я не из таких.

– Василий Владимирович, к вам можно? – спросил я, приоткрыв дверь, но не заходя. – Мне сказали, вы хотели меня видеть?

– Да, да, заходите, – ответил доктор. Он слегка охрип, впрочем, при такой погоде простыть было немудрено.

Я вошел. Доктор сидел за столом в полутемном, освещенном только настольной лампой кабинете. «Как в плохих ментовских сериалах, – подумал я. – Или фильмах про зверства НКВД». Впрочем, на столе у доктора в совсем неуставном порядке стояли ополовиненная бутылка «Ред лейбла», вазочка с колотым льдом и розетка с шоколадными конфетами… виски с шоколадом?

Стаканов было два, и один доктор сразу же, не здороваясь, двинул по столу в моем направлении. Я покачал головой и напомнил:

– У меня аллергия на алкоголь. А вот закурить бы мне не помешало.

– Да травитесь на здоровье, – пожал плечами Василий Владимирович, наливая себе виски, – когда я вам запрещал?

Пока я доставал сигареты, он наполнил свой бокал вискарем, бросил в него кубик льда и достал из стола пепельницу. Я подкурил, думая, что до меня у доктора, вероятно, был другой посетитель – в предложенном мне бокале на дне было немного виски. Или он один пил из обоих бокалов по очереди, что, согласитесь, странно.

– Что случилось? – спросил я устало. Наверно, месяц назад приглашение зайти к доктору напугало бы меня до судорог, но теперь…

Теперь я понял, что перестал бояться. Все самое плохое уже произошло. Ничего хуже этого уже не будет.

– Вы ведь собирались зайти к Карине? – спросил он. Я кивнул. – Не поймите меня превратно, но я вам на это разрешения не даю как лечащий врач. В смысле, попросту запрещаю.