Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

сам кружиться в рваном танце, перемежаемом экарте и застывая в ударах воображаемым мечом. Спартак полон эмоций, он переживает смерть друга, собственноручно убитого незадолго до этого, а Фрин с широко раскрытыми глазами, прикрыв рот рукой, с ужасом смотрит на танцующего и телом рассказывающего о своём горе воина.

Но вот Спартак усаживается обратно на своё ложе и бессмысленно глядя на лежащие на коленях руки, широко открывает глаза. Поднимает искажённое горем лицо на Фрина, будто вопрошая его — что делать? Затем медленно встаёт, плавно шагает к нему, обходя и будто только увидев, выпрямляется, прогнувшись, широко раскидывает руки в сторòны и, едва дыша, опускается на пол за спиной Фрина. А тот, сжавшись и высоко подняв плечи, закрывает глаза и подаётся чуть назад, почувствовав спиной руки партнёра. Затем поднимается на ноги, а Спартак так и остаётся стоять на коленях позади Жизи, удерживая его за талию, и омега раскидывает руки в сторòны приподнимается на носочки и поворачивает голову с закрытыми глазами, будто не веря, что его держат, а потом глубоко прогибается назад, так, что их лица оказываются напротив друг друга, только лицо Фрина перевёрнуто, невесомо касаются губами и тут же Фрин, выпрямившись, садится на колено Спартака и приобнимает его за шею. Партнёры смотрят друг на друга, лица их близко-близко, кажется, что они снова целуются, а потом танцовщик берёт Жизи на руки и без усилий встаёт, прижимая его к себе. И вот уже они оба движутся по сцене, сопровождаемые лучами прожекторов и тела их сплетаются и расходятся ведомые музыкой. И Фрин ведёт за собой Спартака и тот следует за ним далеко-далеко, туда где свобода… И бережно подхватив его на плечи животом вверх, так, что ноги Фрина обвивают его левое плечо, Спартак с этим грузом делает несколько оборотов и отпускает омегу всем своим существом стремящегося вырваться из тесного каземата. И вот уже отбежавший Жизи оборачивается к партнёру, складывает руки в порыве чувств и снова бежит к нему и тот, подхватив, кружит и кружит его. А музыка подбирается и подбирается к кульминации и вновь обнявшиеся танцоры, обхватив друг друга широко растопыренными пальцами с боков головы не могут налюбоваться дорогими лицами и разбегаются в разные сторòны и опять рвутся навстречу… И танцор, подхватив Фрина, вздымает его, вытянувшего ногу в аттитюде и закинувшему руки за голову, кружит его по сцене и торжествующие трубы ведут и ведут пару ставшую истинными друг другу… И луч света ярко освещает окно камеры и ведёт и танцующих и зрителей туда, на волю… ибо наступает рассвет…

И вот уже только одна скрипка выводит основную мелодию, а Спартак, посадив Фрина себе на плечо и удерживая его руками медленно переступает по сцене не отрывая взгляда от лица ставшего для него самым красивым на свете… Опускает Фрина на самый пол, укладывая его и сам картинно присаживается рядом, а затем под последние аккорды за руку приподнимает его и танцоры сливаются в единое целое в объятиях…

Свет гаснет.

И зал опять молчит. Долго. Молчит до тех пор, пока я не появляюсь на сцене освещённый лучами прожекторов. И только тогда, когда я молча начинаю разглядывать зрителей, сидящих в полумраке, там прокатывается какой-то вздох и начинает хлопать сначала кто-то на галёрке, а затем волна аплодисментов крепнет, поднимается и обрушивается на меня.

То-то же!

Толкаю телепатией Жизи и Волкера, так зовут танцовщика, которого мне нашёл сенешаль, и они оба появляются на сцене справа и слева от меня, выходят на поклон.

Раскачанный эмоциями зал долго не отпускает их и они целых четыре раза выходят, кланяются, прикладывая руки к груди, Жизи делает книксен и снова убегают за кулисы. А я, покровительственно хлопая в ладони, с отеческой улыбкой, телепатией гоняю запыхавшихся танцоров на сцену и за кулисы, при этом успевая полной грудью глотать эмоции и даже, собравшись и сжав в солнечном сплетении поглощённое, выпускаю всё это обратно в зал и зрители, подстёгнутые теперь уже моим эмоциональным воздействием с удвоенной силой возвращают мне свой питательный эликсир.

— Ну, что ж, я вижу, что вам понравилось наше выступление. Я думаю, что история Спартака неподдельно заинтересовала вас. История любви его и Фрина печальна. Но я не думаю, что на такой ноте следует заканчивать наш концерт…

Снова гаснет свет, рояль в темноте телепортируется на сцену вместе со своим роялистом. Высоко, под самым потолком загорается небольшой прожектор, дающий узкий свет только на голову Абеля. В полной тишине он, подняв руки, опускает их на клавиши и усиленный воздействием воздушников звучит двадцатый ноктюрн Шопена, так называемый посмертный.

Это произведение я выбрал специально для завершения. Зрители пережили очень много эмоций. Некоторые из омег, воспринявшие чересчур близко всё показанное и прозвучавшее так и не вернулись в зал. С ними ушли и их супруги. И прозрачные звуки рояля должны настроить на спокойный и немного печальный лад, тех, кто выдержал всё.

А Абель, погрузившись в диалог с роялем, в эти красивейшие и изящные ноты ведёт и нас и меня в том числе за собой, так, что я многократно слышавший это произведение тоже поддаюсь его очарованию. Но не до конца.

— «Бамбер, смотри, сейчас сделаешь вот что, — даю я телепатическое указание одному из стихийников-огневиков, — «вокруг рояля сейчас должны появиться огонёчки, понял? И под музыку они пойдут вверх. Давай, действуй».

И вот уже рояль Абеля окружён стайкой крохотных огоньков, белых, голубых, красноватых (студиозус сам догадался их раскрасить) причудливо, как искры от костра, улетающих вверх и истаивающих в вышине сцены.

А зал мечтательно любуется на них и долго ещё сидит без движения после того как исполнение закончилось…

Вот такой вот у меня получился концерт. И вот такой день рождения.

А сейчас на балу я пожинаю плоды своей безрассудности. Взрыв эмоций, вызванный столь нестандартным подходом к развлечениям местной элиты, накрыл меня с головой.

В течение той пары дней, что прошла после концерта, меня буквально осаждали желающие переговорить со мной и выразить восхищение по проводу увиденного. И только моё владение гипнозом и отводом глаз спасало и меня и всех моих домашних от назойливого любопытства.

А сейчас на балу мы вдвоём с Лисбетом.

Он оттанцевал с альфой и довольный и запыхавшийся вернулся ко мне.

— Оме Лисбет, как давно вы танцевали в последний раз?

— Я уже не помню, оме Ульрих, — довольно морщит он носик, открывая в улыбке ровные белые зубки.

— Оме Лисбет, — я говорю чуть наклонившись к нему, —