Ладинец - Лариса Шубникова

Власий остановился у двери ратной избы, вдохнул глубоко, да и заулыбался. Редкий день так-то: радостно, счастливо, да светло. Промеж этого еще и дурман в голове – отчаянный парнячий. Боярич и не помнил за собой, чтоб так-то сердце колотилось, понукало скакать щенем игреливым. С того смеялся сам над собой, но и знал, что дурмана того не отдаст никому, а еще и погрызется за него.

– Проша, ты токмо глянь на него. – Из-за угла избы послышался ехидственный Ерошкин голос. – Щерится, как дурень. Власка, ты в разуме или как?

– Ерошенька, ты кого вопрошаешь-то? По харе видать, что разум он у аспи…ну, у Елены Ефимовны оставил. Отдал и радуется, – Проха подпел дружку, однако сам улыбался довольно, видать радовался за боярича.

– Отлезьте, – Власий махнул рукой на зубоскалов. – Где шастали? Вон темень уж пала, пора на лавку. Утресь вставать по первому свету. Прох, ты сани выискал? А ты, Ероха, новое седло на Чубку достал? Чего лыбитесь?

– Глянь, сей миг запросит нарядов шитых, – рыжий пнул Ероху локтем в бок. – А то как же, Власий Захарович, все нашли. Я тебе поутру умыться дам и уголек из печи поднесу.

– Ты заговариваешься что ль? – Власий слегка удивился. – Уголек-то зачем?

– Как зачем? Брови чернить. Будешь краше любой девки, Влас. Ненаглядная твоя еще крепче любить станет.

– Чего-о-о-о? А ну стой, морда твоя глумливая! – Влас кинулся к Прохе, а тот ловко заскочил в избу и побежал по сеням.

Власий топал сапожищами за приятелем, слышал, как Ероха бежал за ним, кричал:

– Погоди, Власка, меня погоди! Я такой циркус ни в жизнь не пропущу!

Проха ногой ударил в дверь ложницы, хотел вбежать, да со всего маху хряснулся лбом о притолоку.

– Эва как, – Власий согнулся от хохота. – Прошка, а лоб-то у тебя дюже звонко поет. Ты гляди, как бы искры из глаз не сыпанули, спалишь все к псам.

Пока смеялись, пока ходили за снежком, чтоб к Прохиному лбу приложить, навовсе стемнело. Улеглись по лавкам, да все уснуть не могли.

– Влас, в Сомовке небось девки гадают, сапожки за заборы кидают, а мы тут отлеживаемся. Всех красивых разберут без нас-то, – жалился Проха.

– Ништо, друже. На твой век хватит, – утешал Власий, посмеиваясь.

– Скажи, на наш век, – сердился Ероха, скреб в бороде. – Почто наказание-то такое, а, Влас? Одних и тех же девок привечаем. Так и помрем неженатые.

– Зато живы будем, Ерох, – отозвался Проха, осерьезнев. – Ты вон тем мертвякам расскажи, которых послухи опосля сечи хоронили, что беда у тебя, девки нет. У кого и жизни уж не стало.

Помолчали воины бывалые, задумались.

– Землю долбили, кострами грели, до того промерзла. Могилка-то велика вышла. Хучь вороги в ней, а все одно, христовы люди. Лучше одному на лавке, да под теплой шкурой, чем в сырой земле и на чужбине. А что до неженатого, так надоть жениться. Детёнков народить, чтоб было кому тятьку помнить, о ком молиться. На том свете завсегда теплее, когда на этом кровинки твои бегаются, – Проха вздохнул тяжко, заворочался под теплой шкурой.

– Влас, венец-то над Еленой кто держать станет? – Ерофей обернулся к Власу, любопытствуя.

– Тётка Светлана. За мной дядька Пётр встанет. Они в церкву раненько пойдут, чай поп-то без исповеди не допустит. Я нынче исповедовался, а Елене и не надобно. Отец Виталий как услыхал, что опричь скита живет и к Алексию ходит, так и рукой махнул. Мол, рядом со старцем святым греху не место. Вон как, парни, – Власий уж слышал, как сонно засопели дружки, а сам никак не мог веки смежить, сон приманить.