Порочная луна - Си Джей Праймер

— Вчера вечером у меня возникла проблема с Гриффом и Адамсом, — говорю я вежливо, как будто речь идет о чем-то столь же безобидном, как погода. — Застал их внизу с заключенной.

— И где они сейчас? — спрашивает папа.

— Мертвы.

Его брови взлетают вверх, хотя его невозмутимое самообладание остается неизменным. Он делает еще глоток из своей кружки, как будто делает паузу, чтобы собраться с мыслями, затем делает большой глоток, слизывая остатки с губ.

— Что случилось?

Это та часть, где я мог бы признаться; сказать ему, что я позволил нашей заключенной манипулировать мной до такой степени, что убил ради нее. Он был бы разочарован во мне, но уважал бы мою честность. В конце концов, мы бы справились с этим, после того как он придумал креативный способ напомнить мне, кому я предан.

Проблема в том, что я знаю, как думает мой отец, и поэтому точно знаю, как подействует это напоминание. Он пошлет меня вниз, чтобы я всадил ей пулю в голову.

Мысль об этом не должна пугать меня так сильно, как сейчас. Как только мы привезли ее сюда, я понял, что она не выберется отсюда живой. Затягивание ее заключения не изменит неизбежного результата, и, став ее куратором, я прекрасно понимал, что также соглашаюсь стать ее палачом, когда придет время. Я думал, что смогу это переварить. Я подумал, что было бы приятно отомстить за смерть Бена, совершив ее убийство. Я никогда так чертовски не ошибался.

Ей следовало сбежать, пока у нее была возможность прошлой ночью. Поскольку я спал на полу возле ее камеры, ей было бы легко просунуть руку через решетку и достать ключи из моего кармана. Черт возьми, она могла бы обвить своими хорошенькими ручонками мою шею и попытаться задушить меня до смерти. Бог свидетель, я это заслужил. Однако она этого не сделала, и я не собираюсь затягивать петлю на ее шее сейчас, раскрывая правду. Я не могу.

— Они пытались освободить ее, — говорю я, удивляясь тому, как легко ложь слетает с моего языка. — Она каким-то образом добралась до них, убедила их отпустить ее. Столкнувшись с ними, они попытались убежать, поэтому я уложил их.

Папа медленно кивает, переваривая мои слова.

— Это было разумно? — спрашивает он устрашающе спокойным голосом. — Наши цифры и так невелики.

— Ты бы предпочел иметь нескольких хороших людей, которым ты можешь доверять, или целую армию с сомнительной лояльностью? — спрашиваю я, повторяя фразу, которую слышал от него бесчисленное количество раз.

Раньше я утверждал, что нам следует расширить наши силы, чтобы мы могли просто уничтожить всех оборотней сразу и жить дальше своей жизнью, а он возражал, что лучше сохранить нашу команду стройной и злой. Возможно, это менее эффективно, но я должен согласиться, что путешествовать с места на место и оставаться незамеченным с меньшим количеством людей намного проще.

— Зачем им это делать? — спрашивает папа, подозрительно прищурившись.

Я пожимаю плечами, делая последний глоток кофе, прежде чем повернуться и поставить пустую кружку на стойку.

— Кто знает. Но я не мог рисковать, чтобы они нарушили план, — бормочу я, барабаня кончиками пальцев по граниту.

Его взгляд опускается, чтобы проследить за движением моих пальцев, и я тут же осознаю свою ошибку, отдергиваю руку и засовываю ее в карман. Когда я снова поднимаю на него взгляд, его глаза встречаются с моими, в них очевиден скептицизм.

— Ты уверен, что произошло именно это? — спрашивает он, давая мне возможность признаться. — Я знаю, что у вас с Гриффом были разногласия.

— Уверен, — отвечаю я.

Я говорю это с такой уверенностью, что, черт возьми, почти убеждаю себя, что именно так все и произошло прошлой ночью, и это более чем немного выбивает из колеи, как я могу с невозмутимым видом лгать человеку, которому, как предполагается, я доверяю больше всего. Своей собственной плоти и крови.

Кем, черт возьми, я становлюсь?

Папа тяжело вздыхает, ставит кружку с кофе и отталкивается от стойки.

— Прикажи паре новобранцев позаботиться о телах, — бормочет он, вытаскивая телефон из кармана. — Лучше пусть они сами это сделают, поскольку они только что познакомились с этими двумя и не испытывают к ним никакой личной привязанности.

Я киваю, оставаясь внешне спокойным и собранным, в то время как внутри начинает бушевать внутренняя битва.

— Я позвоню адвокату, — продолжает он, листая контакты своего телефона. — Завещание Гриффина оставляет все Гильдии, но нам, вероятно, следует подумать о том, что нам нужно сделать, чтобы получить эти активы. Не уверен, было ли у Адамса что-нибудь стоящее.

— У него не было, — ворчу я, вспоминая, как он говорил то же самое в процессе адаптации.

Мы требуем, чтобы солдаты обновили свое Завещание, прежде чем вступать в полевой бой, и большинство из них настолько преданы делу, что хотят продолжать вносить свой вклад даже после того, как уйдут, оставив свои активы Гильдии. Однако не у всех из них есть активы, о которых можно говорить. Некоторые приходят с одной одеждой на теле.

Папа кивает мне, затем нажимает кнопку вызова контактного лица нашего адвоката, поднося телефон к уху и поворачиваясь, чтобы направиться на задний дворик.

Я должен быть рад, что он купился на мою ложь. Я должен испытывать облегчение.

Но нет.

Я просто чертовски оцепенел.

24

Яркий свет луны проникает в маленькое окошко в задней части моей камеры, освещая пространство внутри и соблазняя мою волчицу выйти поиграть.

Скоро.

Теперь совсем скоро я буду бежать по лесу, ощущая ветер в своей шерсти и землю под лапами, направляясь на свою родную территорию. Я, по общему признанию, понятия не имею, в каком направлении она отсюда, но моя волчица узнает. Она связана с землей узами нашей стаи. Я полностью верю, что она доставит нас туда, при условии, что я сначала внесу свой вклад в то, чтобы вытащить нас отсюда.

Все части моего плана твердо стоят на своих местах. Аконит полностью покинул мой организм, моя внутренняя волчица готова к побегу, а полная луна придает ей еще больше сил. Единственный подстановочный знак — Кэм. Все зависит от того, что он спустится сюда и откроет дверь камеры, так что теперь мне остается только слепо надеяться, что он отреагирует так, как мне нужно, когда придет время.

Я не напрашивалась на то, чтобы на меня нападали, но,