Давай попробуем вместе - Елена Гайворонская

Однажды я не выдержал и спросил об этом Виктора Степаныча. После дежурства, когда мы пропустили в ординаторской по сто пятьдесят для расслабления. Как и про другое, чего я пока так и не сумел понять:

– Какая она, смерть?

Он неожиданно посерьезнел, поглядел на меня придирчиво и настороженно, подперев ладошками мягкие щеки. А затем произнес медленно, тщательно подбирая слова, что было для Виктора Степаныча, обыкновенно сыпавшего как из пулемета, нехарактерно:

– Нам с тобой о жизни думать надо. И о живых. А то, не ровен час, беду призовешь… Знаешь, как старики говорят: у каждого человека за спиной ангел и бес… Так вот, бес-то не дремлет… Гони эти мысли прочь, Славка, гони…

И умолк, уставившись в граненую пустоту стакана.

Неожиданная суеверная выкладка представителя одной из самых богохульных профессий поразила меня настолько, что я не нашелся что сказать. Отчего-то вспомнился в тот момент ночной визит Костика, и по спине моей проскользнул легкий холодок, словно чье-то дуновение. Мне даже почудилось в наступившей больничной тиши, что некто окликнул меня по имени. Зябко поежившись, я обернулся, будто и впрямь ожидал кого-то увидеть…

Но лицезрел лишь железный остов вешалки в углу с сиротливо болтавшимися на ней белыми и зелеными халатами, мерно покачивающими манжетами…

– Мне достаточно, – сказал я решительно.

– Сорок седьмая, к роженице…

– Крутые, наверное, – бурчит Анатолий. – Или алкаши. Щас только они и плодятся.

– Зря ты так, – назидательно возражает Виктор Степаныч, – и во время войны люди рождались. А как без этого? Иначе вымерли бы, как мамонты. Вот у моей бабки восемь было. Пять мальчиков, три девочки. Два сына на фронте погибли, одного репрессировали. Дочь от холеры померла… В деревне жили. Какие тогда лекарства?

– Щас-то в деревне проще, – говорит Анатолий. – Земля прокормит. Только работай на ней, не ленись. Вот у соседа нашего, – оживляется он, – в прошлом году тройня родилась. И все девки, прикинь?

– Да, – качает головой Виктор Степаныч. – Трое по нашим временам тяжеловато.

– Его чуть кондрашка не хватила. Все ходил и причитал, мол, УЗИ двойню показывало, это еще куда ни шло. А тут трое, да к тому же девки! Хоть бы одного пацана, говорит. Ему жену забирать, а он от радости великой лыка не вяжет. Приполз и просит: «Отвези». Ну, приезжаем. Выходит Тонька, жена, вся зеленая, двоих тащит, медсестричка третью. «Вы, – говорит, – счастливый папаша?» – «Помилуй, господи, – отвечаю. – Вон он, на заднем сиденье. Пятый день празднует. Грузите всех туда же, дома разберемся».

– Ну и как? – отсмеявшись, спрашивает Виктор Степаныч.

– Ничё. Пока с голоду не померли.

– Да-а… – уважительно замечает Виктор Степаныч. – А ты, Славик, чего отмалчиваешься?

– А что?

– Что молодежь думает по этому поводу? Рожать или не рожать?

– Не знаю, – пожимаю я плечами.

– Чего ему попусту голову засорять? – ворчит Анатолий. – В его-то возрасте… Самому еще в игрушки играть.

– Уже наигрался, – усмехаюсь я.

В кабине повисает неловкое молчание.

– Во, – изрекает Анатолий, – приехали. Кажись, будущий папаша маячит.

Мужчина ожидает нас на улице. Завидев «скорую», размахивает руками, словно ловит такси:

– Сюда!

Молоденькая женщина с огромным животом, чуть испуганными лучистыми глазами и какой-то просветленной улыбкой смущенно, точно извиняясь за беспокойство, приговаривает:

– Да все в порядке. Не волнуйся, Сережа…

Сережа нагибается, застегивает жене сапоги.

Это получается не сразу. Пальцы прыгают, никак не желая уцепить застежку.

– Первого ждете? – интересуется Виктор Степаныч.

Они дружно кивают.

– Мальчика? Девочку?

– Все равно, – отвечают они почти хором.

– Правильно. Лишь бы здоровый. Имя-то придумали?

Виктор Степаныч продолжает заговаривать зубы, и постепенно руки будущего папаши перестают трястись. А роженица улыбается так же радостно, лучисто.

Я перевожу взгляд с мужа на жену и наоборот. Они чем-то неуловимо похожи, несмотря на то что он крепкий, темноволосый, а она блондинка, такая прозрачная – впору глядеть на просвет, даже удивительно, как выдерживает такой живот. И все же сходство было, неуловимое, но явственное.

Я подумал, может, оттого, что оба они счастливы. Просто, без затей. Вместе. Некстати вспомнились слова Огурца, мол, заводить детей в наше время – преступление. Прежде мне казалось, он прав. А теперь я понял, что не согласен с ним. Я подумал, если бы в каждом доме поселилось свое простое маленькое счастье, то вместе они слились бы в единое, великое целое. И может, тогда этот шаткий мир был бы спасен…

Тем временем мы спускаемся вниз. Сережа просит Виктора Степаныча взять его с собой, но Виктор Степаныч отнекивается:

– Она, может, сутки будет рожать. Чего вам торчать в больничном коридоре? Сидите дома, позванивайте. Как только – вам сразу все скажут. Дело-то житейское.

– Конечно, – поддерживает Виктора Степаныча женщина. – Все будет в порядке. Не я первая, не я последняя.

– Или, может, вы при родах присутствовать хотите? – интересуется Виктор Степаныч.

– Не-е, – побелев еще больше, хоть это казалось невозможным, мотает головой будущий отец.

– А что? Нынче это модно.

– Ну, нет, – решительно заявляет будущая мама. – Я уж сама как-нибудь.

– Воля ваша. Тогда – с богом. Вези аккуратно, Анатолий. Не тряси.

– Все претензии к мэрии, – бурчит Анатолий. – Я за дороги не отвечаю.