Давай попробуем вместе - Елена Гайворонская

– Тогда…. У мамы своей взяла бы… – Взгляд Дениса становится еще тоскливее, плечи понуро опадают.

Мне вдруг становится больно видеть его таким. После всего, что мы пережили, я и впрямь ощущаю наше родство, почти кровное. И мне тяжело оттого, что больше я ничего не могу для него сделать. Здесь не могу.

– Ладно, – резко распрямившись, произносит Денис с неожиданным ожесточением, – давайте лучше выпьем!

– Добро, – кивает Кирилл.

Огурец смотрит на друга задумчивым пристальным взглядом. За выпуклостями стекол его зеленоватые, в обрамлении светлых ресниц глаза кажутся огромными и чуточку печальными. Дожидается, когда Кирилл поставит опустевшую рюмку и блаженно откинется на спинку стула, и уж тогда, почесав переносицу, спрашивает:

– Кирилл, а ты что, перешел на повышение?

– Вроде того.

– И в каком ты теперь звании? – продолжает допытываться дотошный Огурец. Видимо, профессиональные навыки свербят ему в соответствующем месте.

– В майорском, – отрезает Кирилл. – Еще есть вопросы?

– Значит, больше не укладываешь наркодельцов на капот…

– А, тех… – Кирилл мрачно усмехается, покривив тонкие губы. – Их выпустили. На следующий день. По звонку свыше… – Он достал пачку «Мальборо», чиркнул «зипкой». И сосредоточился на колечке сизого дыма, немного похожего на вечерний туман. Пепельные глаза подернулись бельмом поволоки… – Да-а… – проронил он, – бремя розовых очков и юношеских надежд закончилось. Жаль, для того, чтобы это понять, меня самого пришлось несколько раз приложить мордой. В окопную грязь. Что ж, зато война стала для меня неплохой школой. Даже пригодилась… в некотором роде. Впрочем, какого черта? Мы что здесь, для интервью собрались?

– Ребята, у меня созрел тост, – провозглашает, плотоядно посматривая на початый «Мартель», приободрившийся, порозовевший Денис. – Выпьем за то, чтобы нам собираться как можно чаще, в неизменном количестве и за таким чудесным столом. За нашу дружбу, мужики!

Естественно, мы не возражаем. После чего я отваливаюсь на бок и, блаженно перекатывая терпкий миндаль по размякшим стенкам желудка, не сразу замечаю, как благодушие в глазах Кирилла постепенно приобретает прохладный оттенок легкого недовольства.

– А теперь, – вкрадчиво обращается он к Огурцу, – ты ответь мне на пару вопросов…

Кирилл достает из кейса последний номер «Новой версии», перегнутый на статье «Так кто же заказывает музыку войны?».

– Это что, Огурца? – радостно восклицает Денис. – Дай почитать! А то я совсем отстал от жизни…

Но Кирилл пропустил его возглас мимо ушей.

– Кажется, я однажды просил тебя не лезть в эти дела, Саша?

Вдруг у меня по загривку проскользнул легкий холодок. Я даже обернулся на окно: не дует ли… Саша… Как странно прозвучало это заурядное имя в устах Кирилла. Очень уж официально, по-следовательски.

– Не надо учить меня жить! – моментально вскидывается Огурец. – Я свободный человек.

– Сво-бод-ный… – с презрительным сарказмом цедит Кирилл. – Что твоя свобода – «Новая версия» за три рубля? Возможность ссать против ветра? Да, кто-то заказывает музыку войны, и перекачивает деньги, и отмывает. Но если по его указу тысячи людей швыряют в эту мясорубку, то уж раздавить тебя как козявку ничего не стоит. Прихлопнуть вместе со всей вашей дурацкой газетенкой… – Внезапно он взмахивает рукой. Звякают часы на бледном запястье. Газета серой подраненной птицей печально скользит со стола к моим ногам, примостившись возле, словно в поисках защиты.

– Та-ак… – неестественно зловещим тоном произносит Огурец. – Понимаю… Снимай штаны – власть переменилась. Выборы закончились, полегче работать стало?

– Ребята, кончайте, а? – делает робкую попытку вмешаться Денис. – Давайте еще выпьем, расслабимся…

– А мы и так расслабляемся, разве нет? – передергивает плечами Кирилл. – Ведем, так сказать, интеллектуальный диспут. Так, правдо-руб? – В его глазах уже открыто блеснули стальные острые иглы. – Хочешь, я покажу тебе настоящую свободу? – Он достает пахнущее новенькой кожей пухлое портмоне, вытаскивает пятисотрублевую купюру и машет ею перед огурцовским носом. – Вот она, свобода. Первый и последний довод.

– Ты как-то сказал… – у побагровевшего Огурца на тонком виске, меж росинок пота, вздувшись, учащенно пульсирует голубенькая жилка, – что больше не будешь пешкой в чужой игре. В этом ты ошибся. Ты именно пешка, шестерка, слепое орудие для игры тех, кто заказывает весь этот произвол. Тебя купили, как последнюю шлюху, за теплое местечко и крутую иномарку. Чтобы однажды сказать: «Фас!» И такие, как ты, бросятся давить, сажать в психушки и тюрьмы таких, как я…

– Встань… – бесстрастно попросил Кирилл, поднимаясь со стула. Затем осторожно правой рукой снял с Огурца очки, положил возле опустевшего «Мартеля», а левой коротко ткнул Огурца в лицо. Как будто не сильно, но Огурец, нелепо дрыгнув в воздухе ногами, перелетел через стул и рухнул вместе с ним в угол. Из разбитого носа – пумпум – закапала кровь, крупными красными кляксами расплываясь на снегу светло-серой рубашки…

У безмолвно вытаращившегося Дениса из распахнувшегося рта выпал на тарелку кусок недожеванной ветчины.

– Спятил? – Я перехватил Кирилла за запястье, едва не отдернув ладонь: оно было ледяным, словно я коснулся, покойника. Потом я сообразил, что случайно дотронулся до часов. Он оттолкнул меня, а затем, покачав в воздухе тонким пальцем с безупречно отполированным ногтем, обращаясь к сидящему на полу Огурцу, свистяще-яростным тоном произнес:

– Запомни, мальчик. Я никогда никому не позволю назвать меня шестеркой. Потому что последний довод я всегда оставляю за собой… – И хлопнул дверью так, что с хлипкого косяка посыпалась штукатурка.

Огурец встал, придержавшись за опрокинутый стул, нашарил очки, вытащил смятый, давно не стиранный платок, приложил к носу.

– Не знал, что он – левша. Извините… – Он печально усмехнулся. – До свидания, друзья…

И тихо вышел в прихожую. Сбрасывая с себя оцепенение, я рванулся следом.

– Ребята, ну вы что, с ума посходили, что ли? Перестаньте… Огурец, Кирилл! Помните золотое правило: держаться вместе… Иначе всему конец! Конец, черт бы вас подрал!

– Мне жаль, – обернувшись на пороге, вымолвил Кирилл.

Огурец промолчал.

Черная «ауди» со свистом разрезала сизый сумрак, тотчас сомкнувшийся следом, будто мрачной иномарки и не было вовсе. Лишь натужно кряхтела, обильно сдабривая округу бензинными испражнениями, огурцовская «пятерка».

– Пойду… – не выдержал Денис, – помогу… – и, пошатываясь, едва попав в один рукав своей кожанки, выбежал на улицу.

Я снова остался один. Выключаю свет. Ложусь на диван. И начинаю ждать Веру и Мишку. Думать о том, что нужно все-таки летом вывезти их на море, в тот же Бердянск, коль на Турцию не хватит. Я так живо стараюсь восстановить в памяти тот сон: море, солнце, берег…