Хевен, дочь ангела - Вирджиния Клео Эндрюс

Поздно ночью я подслушала, как он разговаривал с дедушкой. Отец выкладывал дедушке всякие мрачные вещи о том, что жизнь пошла кувырком, дети ему мешают развернуться, достичь своих целей.

– Пап, когда я получу все деньги, будет еще не поздно. Я собираюсь сделать то, что давно хотел, вот только она… и все они…

В эту ночь я больше не плакала.

От слез мало проку. Я перестала молить Бога, чтобы он вернул братьев и сестер, перестала думать, что Логан способен спасти меня. Я перестала делать ставку на мисс Дил и судьбу, которая задерживает ее в Балтиморе. Надо придумать план своего побега.

Взошло воскресное солнце. Отец велел мне одеться в лучшее платье – словно у меня было такое. У меня сердце сжалось от испуга: я подумала, что приедет покупатель. Отец усмехнулся.

– Сегодня же воскресенье – в церковь идем, – пояснил он.

Можно подумать, что мы не пропустили уже несколько воскресений подряд, когда никто из Кастилов не показывался в церкви. Услышав слово «церковь», дедушка сразу ожил.

Несмотря на боль в суставах, с охами и вздохами он надел свою единственную приличную одежку, и скоро все мы были готовы отправиться в Уиннерроу, в церковь.

Чистый звон церковного колокола вселял в меня обманчивую безмятежность, веру в то, что Бог на небесах и все в мире хорошо. Пока звонит колокол, церковь стоит, люди приходят, молятся, поют, веруют.

Отец поставил пикап далеко от церкви (ближние стоянки все были заняты), и остаток пути мы прошли пешком. Отец словно тисками сжимал мою руку.

В церкви уже пели, когда мы вошли.

И, нося снопы,

И, нося снопы,

Радоваться будем

Мы, нося снопы…

От пения день становился светлее, не таким холодным и неприветливым. Я закрыла глаза и увидела сладкое личико Нашей Джейн. Не открывая глаз, я представила, как слышу парящее над залом сопрано мисс Дил, почувствовала, как сжимаю руку Тома, как цепляется за юбку Кейт… И тут раздался властный голос преподобного Вайса. Я открыла глаза и не отрываясь смотрела на него, думая, как это он может купить ребенка и назвать его своим собственным.

– Леди и джентльмены, встаньте, пожалуйста, и откройте страницу сто сорок семь, теперь все вместе споем наш любимый гимн, – давал указания преподобный Уэйланд Вайс.

И идем мы с Ним,

Говорим мы с Ним,

говорит Он: мы чада его.

И поющий глас раздается,

Никем еще

Не слыханный до того…

От пения на душе становилось легче, я почувствовала себя даже счастливой – до тех пор пока не увидела Фанни, сидящую в первом ряду рядом с Розалин Вайс. Фанни даже не повернулась посмотреть, нет ли в задних рядах кого из ее бывшей семьи. Возможно, она надеялась, что мы не придем.

У меня дыхание перехватило, когда она повернулась в профиль. Как же она была красива в белой меховой шубке, шапочке под стать шубке и с меховой муфтой. Хотя в церкви было крайне жарко, Фанни оставалась при всех мехах и была уверена, что с задних рядов все увидят ее муфту. Чтобы продемонстрировать себя, она время от времени вставала и выходила в маленькую комнату с правой стороны зала, потом, проведя там короткое время, медленно проплывала в обратном направлении и чинно садилась рядом со своей новой матерью.

Разумеется, это давало возможность всем разглядеть новый наряд Фанни, включая белые ботиночки с меховой отделкой по верхнему краю.

Когда служба завершилась, Фанни встала рядом с преподобным Вайсом и его высокой женой и обменивалась рукопожатиями со всей конгрегацией. Люди считали себя обделенными, если они лишались шанса пожать руку преподобному или его жене, прежде чем уйти и приступить к шести дням напряженной грешной жизни, чтобы прийти потом и получить прощение. Казалось, что чем больше грешит человек, тем больше его любит Бог за то, что имеет возможность отпустить ему так много грехов.

Если Бог так любит грешников, то видеть у себя в церкви Люка Кастила должно было доставлять ему огромную радость. А раз так, почему бы ему не приклеить отцовы ноги к полу, и пусть он тут остается насовсем?

Очередь попрощаться за руку продвигалась медленно. С нами никто не заговаривал, хотя некоторые кивали. Внутрь задувал холодный ветер, как только кто-то выходил и открывал широкие двойные двери. Всем, но только не мне, хотелось коснуться руки здешнего представителя Бога на земле, красивого, сладкоречивого преподобного Вайса, а если не его, то его жены или их новообретенной дочери.

Фанни стояла, как очаровательная принцесса, – в своей дорогой белой шубке и ярко-зеленом бархатном платье, которое она то и дело демонстрировала, выставляя вперед то одну, то другую ногу, словно расшаркивалась. На какое-то время я забыла о своих утратах, о предстоящих мне треволнениях и радовалась тому, что Фанни обрела то, к чему стремилась.

Но только мы стали к ним приближаться, Фанни повернулась, что-то прошептала на ухо Розалин Вайс и скрылась в толпе.

Отец развернулся и направился к двери, даже не взглянув на преподобного и его жену, и, держа мою руку железной хваткой, потащил меня к выходу. Никто не глядел на Кастилов, или на то, что от них осталось.

Дедушка послушно поплелся за моим отцом, обреченно склонив свою седую, почти лысую голову. Я вдруг вырвала руку и бросилась назад. Пристально посмотрев на Розалин Вайс, я произнесла:

– Будьте добры сказать Фанни, когда вы ее увидите, что я спрашивала о ней.

– Я скажу, – холодно и невозмутимо ответила она, словно желая, чтобы и я последовала примеру своего отца и не подходила к ним. – А вы скажите своему отцу, чтобы он не приходил в эту церковь, и мы были бы весьма обязаны, если бы никто из Кастилов никогда не приходил в эту церковь.

Потрясенная, смотрела я на женщину, муж которой только что проповедовал о том, как Бог любит грешников и радуется их приходу в Его дом.

– А в вашем доме разве не живет одна из Кастилов?

– Если вы имеете в виду нашу дочь, то ее фамилия юридически изменена на Вайс. Луиза Вайс – так ее теперь зовут.

– Но Луиза – ее второе имя! – воскликнула я. – Нельзя менять его при живом отце!

Кто-то стал подталкивать меня сзади. Внезапно много рук стали выпихивать меня к выходу. Взбешенная, я резко обернулась, чтобы сказать этим лицемерам все, что о них думаю, но тут прямо перед собой увидела Логана Стоунуолла. Если бы не он, я добралась бы до самого преподобного Вайса, всем им высказала бы правду о них, но на меня смотрел Логан, точнее – сквозь меня. Он ничего не говорил и не улыбался.

Складывалось впечатление, будто он не желал видеть меня! И я, которой, казалось, уже невозможно было причинить боль после утраты Сары, бабушки, Нашей Джейн, Кейта и Тома, почувствовала, что погружаюсь в глубокую, беспросветно темную пучину, имя которой – безнадежность.