Блаженные - Джоанн Харрис

Спокойнее, дышать как можно спокойнее и тише. Я встала, босиком шмыгнула к двери дортуара, потом вниз по ступенькам, потом через двор, каждую секунду готовая к окрику. Но двор нежился в прохладной тьме, которую разбавлял лишь ущербный месяц, выхватывающий из мрака кирпичную стену и неосвещенные окна.

Свет не горел и в сторожке Лемерля, однако я заметила на потолке тусклые отблески пламени и поняла, что он не спит. Я постучалась, через пару секунд он опасливо приоткрыл дверь и сделал удивленное лицо. Лемерль был не в сутане, а в сорочке и брюках. Плащ на кресле и грязные сапоги красноречиво свидетельствовали, что он устраивал вылазку за монастырские ворота. Куда именно и зачем?

— Что еще за игры? — прошипел Лемерль, после того как втащил меня за порог и запер дверь. — Мало, что утром я головой ради тебя рисковал?

— Ситуация изменилась, Ги. Если останусь здесь, не избежать мне разбирательств…

Я рассказала о давешнем разговоре с Антуаной, о ее страшной просьбе, о своей уловке с семенами ипомеи и форе в двадцать четыре часа.

— Теперь понимаешь, что мне нужно забрать Флер и исчезнуть?

Лемерль недовольно покачал головой.

— Помоги мне, ты не можешь отказать! — от страха я едва не визжала. — Не надейся, что я буду молчать, если начнется разбирательство! Я ничего не должна тебе. Ничегошеньки!

Лемерль опустился в кресло, небрежно перекинув ногу в грязном сапоге через подлокотник. Теперь он казался не злым, а усталым и, по-моему, искренне обиженным.

— Что? Ты по-прежнему мне не доверяешь? Думаешь, я позволю тебя обвинить?

— Прежде позволял.

— Ну, Жюльетта, это дело прошлое. И будь покойна, жизнь меня за это наказала.

«Мало попало!» — подумала я и со злости выпалила.

— Извини, но отпустить я тебя не могу, — сказал он, как отрезал.

— Я тебя не выдам.

Молчание.

— Клянусь, Ги, клянусь!

Лемерль встал и положил мне руки на плечи. Его запах я почувствовала неожиданно и остро, пряный аромат пота и мокрой кожи. Рост у меня немалый, но Лемерль еще выше…

— Пожалуйста, я ведь тебе не нужна! — глухо взмолилась я.

Казалось, не мужские пальцы, а жаркое дыхание печи перебирает мне волосы на затылке.

— Нужна, поверь мне.

Десять лет назад я все отдала бы за такие слова. Надо же, а ведь каким-то закоулком души я до сих пор их ждала… Нет, только не это. Я зажмурилась, чтобы не смотреть Лемерлю в глаза. Это игра, ловушка, мне ли не знать Черного Дрозда? Кожа у него нежная, как мои сны о нем.

— Нужна? В качестве пешки в сражении с епископом? — Руками я его отталкивала, а телом льнула. Мы так и стояли, обнявшись, длинные пальцы Лемерля перебирали мне вихры, чертили огненные знаки у меня на затылке.

— Нет, — тихо и нежно ответил он.

— Тогда зачем?

Он молча пожал плечами.

— Зачем, Лемерль? — от злости и отчаяния я сорвалась на крик. — Зачем этот фарс? Ты нашими жизнями ради мести рискуешь? Из-за того, что тебя изгнали из Парижа? Из-за балета?

— Нет, дело в другом.

— В чем же?

— Ты не поймешь.

— А ты попробуй объяснить.

Наваждение какое-то. Или безумие. Я ведь боролась, царапала ему руки, а сама льнула к нему, к его губам, точно хотела проглотить. В зловещей тишине мы сорвали с себя одежду. Его тело по-прежнему сильно и упруго, а я… С какой нежностью я вновь рассматривала каждую его отметину, каждый шрам! Как родные. Старое клеймо змеиной чешуей серебрилось в лунном свете. В глубине души я понимала, что совершаю непростительную ошибку, но понимание заглушил безумный рев плоти. Я стала огнем, столбом пламени, дикого, ненасытного. Джордано вечно твердил, что натура у меня необузданная, и тщетно старался ее подавить. В юности я верила, что вопреки его мудреной науке о веществах алхимия плотской страсти куда сильнее: она затмевает рассудок, сжигает прошлое и словно магическим наговором возрождает любовь из пепла ненависти.

Страсть мы утолили, а нежность осталась, как у любовников. Мой гнев исчез, по телу растекалась истома, точно пять лет были сном, мрачной тенью на стене, которую, оказывается, отбрасывает рука шалуна-мальчишки.

— Расскажи, Лемерль, — попросила я наконец. — Хочу тебя понять.

В свете ущербного месяца я разглядела его улыбку.

— История долгая, — предупредил он. — Если расскажу все, ты останешься?

— Расскажи, — повторила я.

По-прежнему улыбаясь, он стал рассказывать.