Необузданные Желания - Джей Ти Джессинжер

— Вообще-то ты задаешь мне личный вопрос.

— Твой дерьмометр на тридцать процентов выше, чем обычно. Дома все в порядке?

Грей хмурится.

— Почему это должны быть проблемы дома?

— Потому что я умнее тебя. Что случилось?

Он выглядывает в окно и тяжело выдыхает через ноздри.

— Она бросила меня ради своего гребаного тренера по теннису.

— Мне жаль это слышать. Тебе бы хотелось, чтобы я убил его?

— Господи. Не искушай меня.

— Мое предложение в силе. Подумай об этом.

— Ни в коем случае.

Грей делает паузу.

— Если только я не передумаю. Чего я не сделаю.

— Понятно. Но когда ты придешь в себя, просто напиши мне его имя и адрес, и я позабочусь об этом.

Он, кажется, тронут.

— Спасибо тебе, Деклан. Это самая милая и самая ебанутая вещь, которую мне когда-либо говорили. Это почти компенсирует то, что ты угрожал убить меня за оскорбление твоей новой девушки несколько минут назад.

— Не упоминай об этом.

Я открываю дверь и выхожу. Направляясь к лифтам, я звоню Кирану. Он берет трубку после второго гудка.

— Привет, босс.

— Посылка уже пришла? — интересуюсь я.

— Ага.

— Ты сам заговорил об этом?

— Ага. Она открыла дверь в одной из этих обтягивающих штучек для тренировок. Как купальник на все тело, только без середины. У меня чуть не случился чертов инфаркт.

Я стискиваю зубы, раздражаясь при мысли о том, что Киран увидел Слоан в одежде для йоги. Хотя, зная ее, можно было предположить, что она, вероятно, проделывала все свои нелепые наклоны и растяжки прямо перед окнами спальни, чтобы их видел весь Бостон.

— Какой она тебе показалась?

— Что ты имеешь в виду, босс?

— Я имею в виду, казалась ли она счастливой? Грустной? Какое у нее было настроение?

Я слышу в его голосе заминку, как будто он пожимает плечами.

— Как обычно. Чудо-женщина знакомится с Люси Рикардо.

— Люси Рикардо?

— Чокнутая жена из того старого черно-белого ситкома по телевизору «Я люблю, Люси».

Я не расскажу Слоан, что он это сказал. Она восприняла бы это как огромный комплимент и сделала бы Кирана своим верным помощником.

Я забыл. Она уже это сделала.

— Вернусь через несколько часов. Нужно уладить кое-какие дела перед переездом.

— Принято. В новой берлоге все готово. Ничего, если я съем этот кекс, который испекла мне малышка? Я подумал, что сначала мне лучше посоветоваться с вами.

— Она испекла тебе кексы?

— Ага. Для меня и Паука. Понятия не имею, что в них, но они ужасно зеленые и бугристые. Похоже, она схватила пригоршню земли и вываляла ее в траве.

Если бы я знал, что Слоан пойдет прямиком на кухню и начнет готовить то дерьмо, которое ест, когда я оставил дверь спальни незапертой сегодня утром, я бы вместо этого запер ее в спальне на два засова.

— Звучит очень мужественно.

— Похоже, что так оно и есть. Но она сказала, что в нем много грубых волокон и мне это пойдет на пользу, так что я чувствую, что должен попробовать.

Грубые волокна. Боже. Улыбаясь, я говорю:

— Да, ты можешь их попробовать. Только не приползай ко мне с воем, когда тебе придется извергнуть свои кишки на фаянсовый трон.

Я вешаю трубку, спускаюсь на лифте на два этажа вниз и сажусь в «эскалейд», который припаркован рядом с задним выходом из гаража. Я еду через весь город к Старой Северной церкви, месту, где фонари, развешанные на колокольне, оповестили бостонских патриотов о том, что британцы прибывают морем в начале Американской революции. Я паркуюсь на стоянке и захожу внутрь через маленькую дверь в боковой часовне, затем иду по нефу, минуя ряд за рядом пустых скамей, пока не добираюсь до исповедальни.

Я открываю дверь и сажусь на узкую скамью, закрывая за собой дверь.

— Благослови меня, отче, ибо я согрешил. Прошло очень много времени с момента моей последней исповеди.

Из-за резной деревянной перегородки слева от меня доносится раздраженный вздох.

— Ради всего святого, парень. Тебе не обязательно высмеивать святое причастие.

Как и у меня, у отца О'Тула все еще сохранился ирландский акцент с тех пор, как он впервые ступил на бостонскую землю десятилетия назад. Некоторые вещи искореняются с трудом.

— Как поживаете, падре?

— Не надо мне этого дерьма про падре, — сердито говорит он. — Для тебя я все еще отец О'Тул, парень, каким бы высоким и могущественным ты себя ни воображал. И я такой же, каким был, когда ты спрашивал в прошлый раз. Грешник, живущий на время, отмеренное ему по милости другого.

— Разве не все мы такие?

— Некоторые из нас больше, чем другие. Но мы есть те, кто мы есть.

Я улыбаюсь суровому тону его голоса.

— Ага. Тогда есть я. Все еще читаешь молитву о моем спасении каждую ночь?

Отец фыркает.

— Этот корабль отчалил много лет назад, сынок, и мы оба это знаем. Единственные О'Доннеллы, за которых я сейчас молюсь, — это твои мама и папа, да благословит Господь их души. — Он делает паузу. Понижает голос на октаву. — Знаешь, старушка ужасно гордилась бы тобой. Даже если ты проклят навечно из-за всей пролитой тобой крови.

— Обязательно нужно было добавить ложку дегтя?

— Я — священник. Виновные грешники входят в состав территории.

— Я всегда хотел спросить. Почему я должен быть проклят, если единственные люди, которых убиваю, — само зло? Если подумать, то на это можно смотреть как на государственную услугу.

— Ах. Неприкрытое эго, вот что это такое. Богу не нужна рука помощи, отправляющая Его правосудие, парень.

— Я не согласен.

— Конечно, ты не согласен. Что у тебя есть для меня сегодня?

— Имя. Мне нужно, чтобы ты передал его дальше.

— С кем?

— С кем бы ты ни связался в русской православной церкви.

— Ах. Опять эти русские. Чертовы коммунисты.

— В наши дни они больше капиталисты, чем коммунисты.

— Как его зовут? — спрашивает он.

— Михаил Антонов.

Отец задумывается и замолкает.

— Почему оно звучит знакомо?

— Он — глава местной братвы.

Тишина. После того, как до него доходит, что я задумал, он предупреждает:

— Это большой кусок, который нужно прожевать, парень.

— Ага.

— Это привлечет много внимания.

— Вот именно.

— И это будет дорого стоить.

— Так всегда бывает. — Я открываю дверь в исповедальню. — Спасибо тебе, отец.

— Оставь свое пожертвование в обычном месте, сынок.

— Будет сделано.

Застегивая пиджак, я выхожу из церкви тем же путем, каким вошел в нее: проклятым. Затем я направляюсь по домашнему адресу второго человека в списке Грейсона. Это гораздо более личное, чем то, что я предоставил отцу О'Тулу, и хочу