Гнев изгнанника - Монти Джей

Но, верная своему характеру, она говорит:

— Честно говоря, я не знаю, — признается она, заправляя прядь мягких рыжих волос за ухо, прежде чем продолжить. — Между нами долгая и горькая история. Но у Истона не было никого. У него не было семьи, которая была у нас. Большую часть своей жизни он был одинок, и я думаю, он хотел, чтобы Джуд имел шанс вырасти иначе, чем росли мы.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, слова вырываются из меня, как вода.

— Ты думаешь, Джуд похож на своего отца? Я бы спросила папу об этом, но думаю, мы обе знаем, какова его позиция.

Мама улыбается, мягко закатывая глаза при упоминании отца.

— Нет, я так не думаю. Мы не такие, как наши родители. Твой отец знает это лучше, чем кто-либо другой. Я думаю, Джуд пережил больше, чем показывает. Он потерян и просто пытается найти свое место в жизни.

Ее слова повторяются в моей голове.

Потерян и просто пытается найти свое место в жизни.

Они эхом раздаются в моей голове, потому что часть меня знает, каково это. Это грызущее, тихое чувство непринадлежности, даже когда все вокруг настаивают, что ты принадлежишь им.

Я понимаю, потому что переживаю то же самое.

Первые четырнадцать лет моей жизни я принадлежала кому-то.

Мне было легко влиться в семейные ужины, поездки на пляж, ночные киномарафоны. Мне нравилось, как Рейн безжалостно дразнил меня, но всегда защищал. Мне нравилось, как мы с Энди подходили друг другу, как части пазла, практически читая мысли друг друга.

Раньше я могла дышать в этом доме, где любовь была так же естественна, как волны, разбивающиеся о берег за нашим окном.

Но потом это случилось. Появился Окли.

Вдруг тяжесть быть чужой начала давить на меня, как глыба. Я обнаружила трещину в фундаменте, которой раньше не замечала. Конечно, родители рассказали мне об этом, когда я была маленькой, и тогда это не беспокоило меня.

Это был просто факт – я приняла его без вопросов. Но с возрастом он превратился в вопрос. А вопрос – в чувство.

Чувство, что, возможно, была причина, по которой эта ужасная, гадкая, отвратительная вещь случилась со мной, а не с кем-то другим.

Я начала замечать различия во всем. Рейн с его вспыльчивым характером, который был похож на характер папы. Нос и веснушки Энди, идентичные маминым.

А потом я.

Другие глаза, другие волосы, другие гены.

Я не Ван Дорен по крови, и сколько бы раз я ни красила свои натуральные светлые волосы в рыжий цвет, я никогда не смогу избавиться от этого груза.

— Ты жалеешь? — начинаю я, ненавидя себя за то, что сказала это вслух, и напоминая себе, что никогда больше не буду курить перед обедом с мамой.

Мама смотрит на меня терпеливым, непоколебимым взглядом, которым она всегда смотрит на меня, прежде чем мягко спросить:

— Жалею о чем?

Я делаю вдох, слова застревают в горле.

— О том, что удочерила меня. Знаю, что я не такая, какой ты меня представляла. Я не виню тебя, если ты…

— Ты знаешь, почему я назвала тебя Серафиной? — она перебывает меня, не меняя выражения лица. В ее глазах нет обиды, нет шока, только твердость, когда она спускается со сцены и идет к стулу рядом со мной.

— Нет?

— Это значит «огонь».

Мама садится, наклоняет голову, смотрит на меня и мягко проводит кончиком пальца по переносице.

— Мы были напуганы. У нас только что родился Рейн, и я уже боялась, что не смогу стать хорошей матерью для одного ребенка. А тут вдруг их стало двое, — улыбка расцветает на ее красных губах, глаза затуманиваются воспоминаниями. — Но когда твой отец увидел тебя? Когда я видела, как он отказывался оставлять тебя? Весь страх улетучился, и я поняла, что ты наша. Я назвала тебя Серафина, потому что имя твоего отца означает «дым».

Где дым, там и огонь.

Я ненавижу плакать. Ненавижу всем своим существом. Это заставляет меня чувствовать себя слабой, уязвимой, как будто мое сердце выставлено на всеобщее обозрение.

Я годами строила стены, кирпич за кирпичом, чтобы скрыть всю свою уязвимость.

Но сейчас, когда она говорит, эти стены немного сдвигаются, и я чувствую, как слезы жгут глаза. А самое страшное? Я даже не могу злиться на нее за то, что она заставляет меня так себя чувствовать, потому что все, что я чувствую, – это любовь.

— Ты именно такая, как мы и думали, — бормочет она, заправляя прядь волос за мое ухо. — Наша дочь. И ничто этого не изменит.

— Даже если я ненавижу Шекспира? — возражаю я, приподнимая бровь и быстро вытирая слезы с щек.

Она откидывает голову назад и смеется, покачав головой:

— Даже тогда.

Перед прощанием она обнимает меня, сжимая чуть сильнее, чем обычно.

Ее прощальные слова напоминают мне, почему кровь никогда не определяла и не будет определять, кто моя семья.

— Я знаю, что на твоих плечах лежит тяжелое бремя. Я вижу это. Когда ты будешь готова, я буду рядом, малышка. Я достаточно сильна, чтобы помочь тебе нести его, всегда.

Глава 15

Истина

Джуд

13 сентября

Я серьезно начинаю сомневаться, почему я поставил свои моральные принципы выше того, чтобы бросить Серафину Ван Дорен на верную гибель, когда у меня была такая возможность.

Я стою и снова рассматриваю ее творение. Как будто пищевой пленки в первый раз ей было недостаточно, она взялась за красную акриловую краску. От капота до заднего стекла – повсюду слова, глупые сердечки с крыльями… Я даже заметил член на пассажирской двери.

Фи не торопясь покрыла краской каждый сантиметр открытой поверхности машины, которую я собирал годами.

С «Холлоу Хайтс» и домом Ван Доренов я еще как-то справлюсь, но с этим? Я даже подумывал вернуться в кампус и вытащить ее оттуда за горло.

Я бросаю губку в ведро с мыльной водой, которая окрасилась в цвет волос Фи.

— Черт. Что произошло?

Я сжал челюсти, оглянувшись через плечо на Эзру Колдуэлла.

Он поставил рядом со мной еще одно ведро с чистой водой, ухмыляясь и качая головой. Жирные пятна на кончиках его пальцев ползли по рукам, исчезая под рукавом