Неистовые. Из огня да в полымя - Алиса Перова

Я хочу сказать, что лучше и правильнее, чем он, и быть никого не может, но Генка, не дожидаясь ответа, снова подминает меня под себя и увлекает в долгий тягучий поцелуй. Но даже он не способен перебить привкус горечи. Мне хочется потеряться, раствориться в этих объятиях, но забыться никак не получается — я помню, что вместе нам осталось всего ничего. А потом Генка снова улетит, а я…

Я хочу вцепиться в него всеми конечности, оплести его собой и больше никуда не отпускать. Хочу сказать, как сильно я люблю его — кричать хочу об этом!..

— Стефания, ты не со мной? — Генка слегка отстраняется и заглядывает мне в глаза. — Ух, глазищи! Просто колдовской омут для пропащего грешника. Итак, моя маленькая колдунья что-то имеет мне сказать?

— Да… я хочу… — и осекаюсь. Слишком многого я хочу.

— Смелее, Стефания. Ты хочешь…

«Пожалуйста, останься со мной!» — хочу сказать я и чувствую, как близко подступают слёзы.

И улыбаюсь так широко, что больно скулам. А обняв его, прячу лицо, и шепчу:

— Пить х-хочу очень.

Наверное, это не очень честно, но я интуитивно чувствую, что так будет правильно — не хныкать, не грустить, не сомневаться.

И я не сомневаюсь больше, и очертя голову бросаюсь в любовь, чтобы успеть — взять, что смогу, и отдать всё, что у меня есть. И отдаюсь с такой неистовой страстью, будто это последняя возможность быть счастливой.

Мы дурачимся, как дети… вместе принимаем душ, готовим ужин, кормим друг друга и целуемся сладкими и липкими от вишнёвого ликёра губами. И занимаемся любовью — остро и отчаянно… неторопливо и чувственно — взахлёб! Мне ещё больно, но это такая мелочь в сравнении с тем, что я чувствую, когда мы настолько близки.

И в сравнении с неумолимо приближающейся разлукой.

***

Ночь. Дорога. Снегопад…

«Он надежды мои, как дороги, заносит…»

Огромными белыми хлопьями снег врезается в лобовое стекло и, налипая на «дворники», кристаллизуется, образуя острые неровные льдинки. Так же, как у меня на душе.

Я не понимаю, что случилось с Генкой — всё время он был такой бесшабашно весёлый, но как только мы погрузились в машину и отъехали от его дома, его словно выключили. Он провалился в себя и теперь молча ведёт машину и смотрит на дорогу. А я смотрю на него, такого непривычно тихого, и мне кажется, что это всё… всё закончилось… и не нахожу слов, чтобы разрушить эту тягостную тишину.

Утреннее недомогание, которое волшебным образом отступило рядом с Генкой, теперь вернулось с удвоенной силой — в горле запершило и, кажется, даже температура поднялась. Или это от нервов? Я снова и снова прокручиваю в памяти сегодняшний день и не понимаю, в какой момент всё сломалось.

Или так и должно быть? Сколько у Генки было до меня этих девочек-однодневок? Наташка говорила — не счесть. Возможно, и с ними всё было так же — цветы, вишнёвый ликёр… и надувной матрас. От этих мыслей дрожь пробегает по нервам, а кожа начинает гореть. Я больше не могу выносить это молчание!

— Гена, а к-как же твоя ма-машина? Она ведь осталась в-в-в…

Генка бросает на меня быстрый взгляд и, резко свернув к тротуару, тормозит. Разворачивается ко мне, отстёгивает ремень безопасности и, отъехав на сиденье назад, затягивает меня, совершенно опешившую, к себе на колени. Я даже и не думаю сопротивляться — сама сюда хочу.

— Машину завтра Андрюха ко мне домой пригонит, — говорит он и, обхватив моё лицо ладонями, скользит губами по моему лицу, трётся щетиной, целует почти невесомо в губы, в глаза, в нос… и шепчет: — Маленькая моя, я дурею от твоего запаха. Пожалуйста, обещай мне, что будешь носить тёплые штанишки.

Что… какие штанишки? Совсем дурачок, что ли? У меня сердце, как кровавая бахрома, а он… штанишки.

— А ты почему такая горячая, Стефания? Заболела? — Генка ощупывает губами мои виски, лоб. — Слушай, похоже, у тебя температура. Твою ж… почему я раньше не заметил? Простыла вчера всё-таки, да? Ты чего молчишь-то, ты как себя чувствуешь?

— Очень… очень х-хорошо, — я улыбаюсь и стискиваю руками его шею.

— Ты что — плачешь? Эй, что случилось, малышка?

— Н-не знаю… это от радости.

Генка тяжело вздыхает, крепко прижимает меня к себе и шепчет в шею:

— Прости, мой Ангел, я идиот.

Я согласно киваю, и мы долго сидим, обнявшись, и молчим каждый о своём. Или об одном и том же — о нашем. Это грустно, но в Генкиных объятиях уже не так больно. Как если бы впереди, за недолгой разлукой, наши пути сплелись навсегда. В его руках так легко в это верить.

— Спасибо, моя нежная девочка, — хрипит темнота голосом Генки.

— За доверие? — спрашиваю, наверное, через час.

— И за это тоже. И за то, что ты здесь… со мной. Ты вернёшься в мой дом?

— А ты х-хочешь?

— Очень. Я хочу, чтобы ты полюбила этот дом.

— Я уже люблю его.

— И я…

Глава 34 Стефания

Стоя у ворот, я провожаю взглядом такси, которое увозит от меня Генку, и едва сдерживаюсь, чтобы снова не расплакаться. Через несколько часов у него самолёт, но Генка не хочет, чтобы я приехала его проводить. Говорит: «Долгие проводы — лишние слёзы». Несколько лишних слезинок всё же срываются с глаз и обжигают щёки.

Так, ну хватит! В конце концов, все живы, да и перспективы на горизонте отличные. А главное, что мы с Генкой оба влюблены… в его дом. А всё, что между строк, я до поры спрячу в кармашек у самого сердца.

В прихожей я тихонько раздеваюсь и точно знаю, кто сейчас грозно топает ко мне.

— А скажи-ка, моя дорогая, во сколько невинная дева должна возвращаться домой? — с нарочитым негодованием шипит Сашка и обвиняюще тычет в меня пальцем.

— П-понятия не имею, — я передёргиваю плечами и наклоняюсь, чтобы снять сапожки.

— Да куда уж тебе-то! Так я и знала. Всё-таки чьё-то нетерпеливое достоинство искоренило твой маленький недостаток? Да-а?

— Да, мамочка. П-прости, я обещаю, что этого больше не п-повторится

— Очень смешно! — фыркает Сашка. — И как… что теперь?

— А теперь, как настоящий м-мужчина, он