Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

Забрали ульи от старшей княгини. Клевер отцвел, семена завязались — Елизавета Дмитриевна прислала благодарственное письмо и полпуда сахара. «Дрессированные пчелы» стали местной легендой.

Рана на щеке Гришина затянулась на удивление быстро — остался тонкий, почти незаметный шрам, будто не осколок гранаты полоснул, а кошка царапнула. Гришин сам дивился, щупал щеку и косился на Полкана, который делал вид, что ничего не понимает.

Зацвела липа. Едва появились первые желтые звездочки, я собрала их и сварила сироп. Пчелы работали как одержимые — я едва успевала убирать из ульев рамки, наполненные жидким душистым золотом, и ставить на их место новые.

А потом было еще одно письмо. Адресованное Кириллу. Точнее, уездному исправнику.

Он вошел ко мне в кабинет, держа в руках несколько листов бумаги, и по лицу снова невозможно было ничего прочитать.

— Глаша… — Он прокашлялся. — Глафира Андреевна. Как уездный исправник я должен…

Он вдохнул воздух сквозь зубы.

— Не буду лицемерить, выражая тебе соболезнования.

— Что? — Я приподнялась на стуле, уже зная, что сейчас услышу.

— Ты вдова, Глаша.

— Как?

Он молча положил передо мной листы.

Сухим, казенным языком уездного исправника уведомляли об обнаружении в собственном доме тела Эраста Петровича Заборовского.

Накануне вечером упомянутый Заборовский, нарушив предписанный домашний арест, находился в трактире «Три короны» при почтовой станции, где возникла ссора с неустановленным господином из числа проезжих. Согласно показаниям хозяина заведения и нескольких посетителей, Заборовский обменялся резкими словами с проезжим господином, за чем последовала драка, закончившаяся бегством его противника.

Покойный самостоятельно дошел до дома, заявил хозяйке, что получил пустяковую царапину, и отказался вызывать лекаря. Лег спать. Утром его обнаружили мертвым.

К письму был приложен протокол осмотра тела, составленный уездным лекарем Матвеем Яковлевичем. Проникающее ранение в области печени. Внутреннее кровотечение. Смерть наступила в ночные часы от кровопотери.

Показания почтмейстера, подробно перечислившего всех господ проезжающих и не обнаружившего «лишних» подорожных или чужих вещей. Впрочем, в почтовый трактир пускали без подорожных.

Я медленно подняла взгляд на Кирилла.

— Пьяная драка. Незнакомцы. Никто ничего не видел. Очень удобно.

— Я приставил к нему слежку, — глухо сказал он. — К Кошкину тоже. Но… невозможно одному и тому же человеку ходить за кем-то по пятам и не примелькаться. Моим людям нужно было быть осторожными… доосторожничались.

Я молчала. В голове было пусто.

— Он зашел в трактир, мой человек остался снаружи. Видел, как Заборовский вышел. Шатался, ругался на чем свет стоит. Держался за бок. На черном рединготе кровь в темноте не видна.

Он будто бы оправдывался — недоглядел, не…

Я криво улыбнулась.

— Ты надеялся, что получится кое-кого прихватить на горячем?

Кирилл кивнул.

— Надеялся. Не вышло. Как бы то ни было, ты теперь вдова.

Вдова.

Я должна была почувствовать облегчение. Радость. Свободу.

Вместо этого — странная, звенящая пустота. И где-то на самом дне — страх.

Я встретилась взглядом с Кириллом. Когда он сообщил Кошкину о моем замужестве, мы оба знали, чем это кончится.

Но почему-то я не чувствовала себя виноватой. И молиться о спасении заблудшей души не хотела.

Я заставила себя вспомнить о делах.

— Мне нужно написать отказ от наследства. Не хочу, чтобы хоть что-нибудь связывало меня с этим человеком.

Кирилл кивнул.

— И как можно быстрее, пока не набежали кредиторы доказывать, что ты воспользовалась наследством мужа. Хотя бы носовым платком.

Он потер переносицу, отводя взгляд. Мы думали об одном и том же.

— Пиши, — приказал Стрельцов.

Жизнь снова потекла своим чередом, смывая следы недавних тревог, как река смывает следы на песке. Замужество, вдовство, угрозы — все это казалось далеким сном в разгар знойного лета.

Я знала, что Кошкин не забыл обо мне. Кот-баюн просто затаился, прижав уши, выжидая момента для прыжка. Скорее всего, он ждал осени и нашего обоза. Но я запретила себе вздрагивать от каждого шороха. Дамоклов меч висел над головой, однако нить была еще крепка. И пока она держится — я буду жить. Варить сыр, качать мед, целовать любимого мужчину и радоваться каждому дню. Смерть и разорение могут прийти завтра, но сегодня — сегодня мы живы.

И эта жизнь приносила свои плоды — простые, земные и понятные. Пчелы исправно добывали мед, сыр у Софьи варился без перебоев, а люди вокруг меня тоже потихоньку оттаивали, находя свое, пусть и маленькое, счастье.

Они пришли вечером, когда я уже зажгла свечу в кабинете, чтобы свести дебет с кредитом за прошлую неделю. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая головка.

— Барышня! — просияла Катюшка и тут же юркнула внутрь, забыв про всякие приличия.

Она с разбегу обняла мои колени, уткнувшись носом в юбку.

— Я скучала! А мы с мамкой приехали! У нас выходной! А там, у той барыни, котята есть, только Мурка лучше, а еще мне дядя Герасим дудочку вырезал!

— Тише, стрекоза, — улыбнулась я, гладя ее по выгоревшим волосам.

Вслед за девочкой в кабинет вошли взрослые. Герасим теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу. Матрена, разрумянившаяся с прогулки, комкала в ладонях передник и то и дело одергивала Катюшку, призывая к порядку. Но глаза у обоих светились — так, как светятся только у людей, которые решились на что-то очень важное.

Я отложила перо.

— С чем пожаловали?

Герасим толкнул Матрену локтем. Та набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду.

— Барышня… Глафира Андреевна… Мы это… Мы просить хотели…

Она замолчала, залившись краской до корней волос. Герасим вздохнул, достал церу и, прикусив кончик языка от усердия, нацарапал одно-единственное слово:

«ЖЕНИТЬСЯ».

— На Матрене? — уточнила я, хотя ответ был очевиден.

Оба дружно закивали, а Катюшка подпрыгнула и радостно взвизгнула:

— Папка будет! Добрый!

Я улыбнулась, глядя на их счастливые лица, но тут же вспомнила про юридическую сторону вопроса.

— А как же… — Я замялась, подбирая слова. — Муж?

— Осудили его, барышня, — выдохнула Матрена, и лицо ее стало серьезным. — Позавчера господин исправник бумагу принес. За истязания… — это слово она выговорила по слогам, старательно, с уважением к закону, — … и намерение душегубства. На каторгу сослали.

Стрельцов не бросал слов на ветер. Сказал — ускорит суд, насколько сможет, и ускорил. Видимо, не только ради справедливости, но и ради этих двоих.

— Господин исправник вместе с Герасимом и бумагу написали с просьбой о разводе, — продолжила Матрена уже веселее. — Говорят,