Развод. Пошел вон! - Елена Владимировна Попова

— Иди сюда, — прижимает меня к себе, гладит по голове. — Оль, все закончилось. Все закончилось, слышишь? — заглядывает в лицо, по которому текут слезы. — Мы нашли его, родная, нашли, — шепчет Слава, в его глазах тоже стоят слезы. — Наш сын там, — кивает в сторону стоянки. — И мы должны пойти к нему.

— Ты сам веришь, что это тот мальчик, которого я носила под сердцем? — всхлипываю я, и от этой мысли покрываюсь мурашками. — Это наш ребенок, Слава. Наш сын, которого мы с тобой так ждали… Которого всю жизнь считали мертвым… — вытираю рукавом блузки лицо. — Я… — не могу говорить. — Я не представляю, как он сейчас отреагирует на эту новость. Он даже не догадывается о том, что мы ему сейчас скажем.

— Все будет хорошо, не переживай. — Слава убирает за ухо прядь моих волос и прижимается губами к моей щеке. — Поехали к нему.

Выключает аварийку, выезжает с обочины, разворачивается и возвращается на стоянку.

Выхожу из машины и на ватных ногах иду к нему. Слава догоняет меня, берет за руку, сжимает ладонь.

Мы оба пристально смотрим на него. А он, наверное, не понимает, что происходит.

— Ольга Алексеевна, может, вы наконец-то объясните, в чем дело? Зачем вам понадобился мой адрес и телефон? Вы так стремительно уехали, не дали никакого ответа, и…

— Антон… — Слава прочищает горло. — Антон Георгиевич, вы росли в детском доме?

Он резко меняется в лице, я сразу понимаю, что ему не понравился этот вопрос.

— Я не люблю говорить о своей личной жизни, — выпрямляется и одергивает черный пиджак. — Не понимаю, зачем вам это.

— Просто скажите, — прошу я, по щекам снова текут слезы, — вы выросли в подольском детском доме?

Он набирает полную грудь воздуха, шумно выдыхает.

— Да, — кивает с недовольным видом. — Я вырос в подольском детском доме. А теперь объясните мне, зачем вам это нужно? — вскинув брови, смотрит на нас по очереди.

Слава поворачивает ко мне голову, я — к нему, мы молча, одним взглядом даем понять друг другу, что настало время сказать, кто мы такие.

— Двадцать пять лет назад мы с Ольгой жили в поселке, расположенном недалеко от Подольска. Когда Ольге было восемнадцать лет она родила сына, — хрипло изрекает Слава. — Нам сообщили, что он не выжил. Все эти годы мы считали, что наш сын родился мертвым, и только недавно узнали, что это неправда.

— В роддоме подменили детей, — продолжаю я, сквозь слезы глядя на Антона. — Нашего сына, который родился живым, выдали за ребенка женщины, которая родила мертвого мальчика. А мне сказали, что это мой сын не выжил в ту ночь. Та женщина написала отказ от ребенка, его передали дому малютки, затем отправили в детский дом.

— Мы узнали об этом буквально несколько дней назад, — пристально смотрит на него Слава. — И сразу приступили к поискам.

Я замечаю, что Антон начинает быстрее дышать, его плечи ритмично поднимаются и опускаются, он ослабляет галстук, словно ему не хватает воздуха, вытирает лоб.

— Вчера нам стало известно имя нашего сына. Что он после выпуска из детского дома окончил подольский институт управления и права, затем уехал жить в мурманскую область, — говорю я, глядя на Антона, который, видимо, догадывается, к чему мы ведем, и начинает еще больше нервничать. Его глаза краснеют, становятся влажными, дрожат уголки губ. — А сегодня нам сообщили его московский адрес и телефон. Это случилось буквально несколько минут назад, здесь, при вас. И только когда мы сели в машину и позвонили по номеру, который должен принадлежать нашему сыну, а вы ответили на звонок, мы поняли… — не могу говорить дальше.

Поджимаю губы, прикладываю к ним дрожащую ладонь, мотаю головой, все еще не веря, что передо мной стоит мой сын.

— Мы поняли, что Иванов Антон Георгиевич, которого мы ищем, это вы, — продолжает за меня Слава.

Разжимает мою ладонь и подходит к Антону, который стоит словно неживой — бледный, взгляд неподвижный, в глазах слезы. Вижу, как дрожат его ноги, руки. Он приоткрывает губы, словно желая что-то сказать, но, видимо, слова ему даются с большим трудом.

Слава стоит напротив него, у них одинаковый рост, у обоих крепкое телосложение, они похожи носами, формой головы, волевым подбородком. Разрез глаз у Антона больше похож на мой. А цвет глаз один в один как у Славы. И такие же черные густые ресницы как у него.

— Если бы мы только знали, что наш сын выжил в ту ночь, то… — тихо произносит Слава, — то ты бы никогда не оказался в детском доме.

По щеке Антона стекает крупная слеза.

Он переводит на меня взгляд, молча смотрит несколько секунд, затем — на Славу.

— Я всю жизнь задавался одними и теми же вопросами, — хрипло изрекает он. — Почему от меня отказались родители? Почему они посчитали, что я для них лишний?

Его слова словно отверткой прокручиваются в моем сердце. Я пропускаю через себя всю его боль, всю его детскую обиду на родителей, которые бросили его. Представляю, каково ему было расти сиротой при живых родителях, и сердце кровью обливается.

Он медленно проводит рукой по лицу, поднимает голову, смотрит на небо мокрыми глазами, его подбородок дрожит.

Такое чувство, что в этот момент он обращается к богу, что-то говорит ему, кричит внутри себя, даже лицо перекосило от боли.

Поворачивается к нам спиной, вытирает лицо, растирает шею с тем самым родимым пятном, о котором нам говорили. Шумно выдыхает и поворачивается обратно.

— Зачем?.. — устремляет взгляд на Славу. — Кому понадобилась эта подмена?

— Моим родителям, — прямо говорит Слава. — Они сделали это, чтобы разлучить нас с Ольгой.

— Мы тебе обо всем расскажем, — подхожу ближе. — Обязательно расскажем…

Беру его за ледяную руку, поджимаю губы.

— Я хотела назвать тебя Виктором. Когда узнала, что после тех родов я больше не смогу иметь детей, взяла из детского дома девочку, и назвала ее в честь своего первого ребенка — Викторией. Я… — слезы душат, я не могу говорить. — Я всю жизнь воспитывала приемную дочь, и даже не догадывалась о том, что мой сын жив. Что… что он растет в детском доме, что…

Прижимаюсь к его окаменевшему телу и рыдаю в его плечо, больше не в силах произнести ни слова.

Слава обнимает нас, и мы около минуты стоим посреди безлюдной стоянки.

У каждого из нас внутри все переворачивается, я чувствую это.

— Прости нас, пожалуйста, — всхлипываю я. — Прости, что так долго…