Цыганочка, ваш выход! - Анастасия Туманова

– Авэла![48]– бросила она музыкантам. Рояль, гитара и скрипка одновременно, ни на миг не запоздав, взяли стройный аккорд и смолкли. «О-о-о, знатная вещь – консерватория! – восхитилась Нина. – Вот бы моих девок туда воткнуть!»

Она стояла у рояля, бурно дыша и тщетно стараясь совладать с охватившей её нервной дрожью. Последние силы ушли на то, чтобы обернуться к музыкантам и благодарно улыбнуться им. А когда она снова повернулась к комиссии, перед ней уже стоял Вася в тельняшке и протягивал отломившийся каблук.

– Ваше имущество, цыганочка? Ежели обождёте, так я вам в соседнем кабинете на раз-два подобью! Как же вы домой-то пойдёте?

– А! Наше дело цыганское, и босиком добегу, не зима ещё! – окончательно вошла в роль ободрённая успехом Нина. Василий восхищённо улыбнулся, вручил ей каблук и вернулся на своё место за столом.

– Ну, что ж… – Седой Мартынов с улыбкой обвёл взглядом лица членов комиссии. – Я считаю, что товарищ Баулова имеет отменный репертуар… Именно то, что нам сейчас нужно. Есть несогласные? Принято единогласно! Антонина Яковлевна, за аттестатом можете прийти послезавтра, и сразу – на актёрскую биржу!

– А мои музыканты? – поспешно спросила Нина. – Я без них никуда!

– И они, разумеется, тоже… Вася, что ты тянешь руку? У тебя есть возражения?

– Никак нет, товарищ Мартынов! Спросить бы только хотелось… А может товарищ Баулова ещё что-нибудь спеть?!

По залу волной прошелестел смех, улыбнулась даже машинистка с унылым лицом.

– Но… товарищи, там же очередь… – растерянно сказала Нина, посмотрев на дверь.

– Ничего, а вы что-нибудь скоренькое! – жалобно попросил Василий. – Това-арищ Мартынов… Цельный день сущую тоску слушали, пущай хоть теперь развеяться!..

– «Пусть», Вася, «пусть», а не «пущай»… Товарищ Баулова, уважите просьбу члена комиссии? Вам не холодно босой?

– Да что вы, всю жизнь так плясали… – пожала Нина плечами и, обернувшись к своим сияющим музыкантам, чуть слышно приказала:

– «Малярку»! В ми-миноре, как учили… И помедленней, у меня сбито дыхание!

* * *

Маленький хутор, стоящий на высоком берегу Дона, утопал в тумане. В сентябре ночи стали холодать, утренние туманы загустели, подолгу не хотели таять. Когда цыганки ранним утром уходили на промысел, шатров за их спинами не было видно в сплошной белой пелене. Небо на целый день затягивалось серой рябью, сочилось дождём, и со дня на день должны были пасть первые заморозки.

– И когда только оглобли поворачивать станем?.. – бурчала заспанная Копчёнка, шлёпая по дорожной грязи и поглядывая вперёд, на едва видневшиеся в тумане крыши хутора. На руках у неё похныкивал годовалый сын, и она время от времени вытирала ему нос рукавом своей жёлтой кофты. – Прежде-то об эту пору уже в Брянске стояли, а сейчас до сих пор по степи мотаемся… Понабрали на свою голову раклэн, одни убытки с них… Да замолчи ты, дух нечистый, где я тебе сейчас возьму?! Вот до хутора дойдём, попросим…

Цыганки, идущие рядом с ней, молчали, позёвывали. Мери, которая шла чуть позади со вторым малышом Копчёнки, покосилась на шагающую рядом Ксеньку и поморщилась: не обращай, мол, внимания. Девочка пожала плечами, незаметно поёжилась. На ней был обычный цыганский наряд: рваная юбка, выгоревшая до белизны на плечах кофта. В рыжих, спутанных косах повисли увядшие со вчерашнего дня цветы.

На хутор с цыганками Ксенька попросилась сама: «Сколько можно в палатке сидеть, с тоски скиснуть впору!» Женщины посмеялись, но согласились, и сейчас племянница атамана Стехова шла по грязи вместе с таборными, глядя вдаль и о чём-то думая. Мери изредка с любопытством посматривала на неё, но молчала.

На хуторе было пусто: лишь две пожилые казачки молча копошились возле конюшни да в соседнем дворе остервенело рубила дрова тётка с загорелым, некрасивым лицом и сурово сдвинутыми бровями. Топор в её руках с силой бил по поленьям, щепки так и разлетались по сторонам. Выбежавший на порог малыш о чём-то звонко спросил её. Но мать рявкнула на него так, что того немедленно сдуло обратно в хату.

– Не, чяялэ, к этой не суйтесь, – определила Копчёнка. – Уж больно сердитая, ещё поленом по башке огребём! Я лучше до тёток в соседний двор, про ихних мужиков им расскажу. Может, самогона дадут… А ты на меня не смотри! – Это уже адресовалось Мери, чуть слышно вздохнувшей в сторону. – И не вздыхай, как корова недоеная! Я тебе ничего небось не должная! Ещё не хватало, чтобы меня всякая…

– Ой, а я эту тётку знаю, кажись… – растерянно сказала Ксенька, заглядывая через тын. – Ой, это же Качилиха, нашего Андрея Качилина жена! Так она тут, стало быть?!

Цыганки немедленно кинулись к ней, и Копчёнка первая схватила девочку за плечи:

– Так кто это, говоришь? Ваша? Казака вашего баба? А что ж она здесь-то над дровами зверствует? От мужа сбежала, что ли? Бил он её, забижал?

– Тю, это он от ней сбежал! К молодой! – охотно объяснила Ксенька, косясь через забор. – С войны пришёл – и не к жене, а к полюбовнице в соседнюю станицу! И пишет Анне, жене-то, чтоб жила дале как хотела! А она возьми да и обскорбись насмерть! Стану я тут, говорит, соломенной вдовой срамиться, чтоб вся станица надо мной хохотала! Не молоденькая, чай! Собралась и уехала к брату! И не сказалась, хитрованка, к которому! А братовей-то у неё восемь! И все по разным станицам да хуторам, один аж на Тереке с семейством засел! Ну вот, а Андрею-то полюбовница через два месяца прискучила! Пришёл было домой назад – а бабы-то с дитями и нет! И никто в станице знать не знает, куда её унесло! Он к двум-то Анниным братьям, какие поближе, съездил, у старшего даже по сусалам за сестру огрёб… и только понапрасну мордой пострадал! Не знают они, куда его жинка задевалась! А Качалиха-то здесь, оказывается! Вот ведь дела божьи, чудные! И как бы это ей передать…

– Подожди-подожди-подожди-и-и! – Чёрные глаза Копчёнки вдруг загорелись такой продувной искрой, что наблюдающая за ней Мери чуть не расхохоталась. – Ты, милая моя, не спеши, быстро только блох ловить надо… Ты вот что, золотенькая, отойди к сторонке, подале, и не дай бог эта Качилиха тебя увидит, а мы… Меришка! Что ты там, дура, заливаешься?! Иди сюда!

Качилиха уже закончила колоть дрова и, тяжело дыша, собирала в кучу разлетевшиеся поленья, когда ловкая бронзовая рука перегнулась через забор, отперла изнутри щеколду калитки, и во двор непринуждённо вошла цыганка с ребёнком на руках. Ещё несколько сгрудились за забором, возбуждённо перешёптываясь и хихикая.

– Доброго здоровья тебе, красавица! – весело провозгласила Копчёнка. – Нет ли у тебя молочка для маленького моего? Господь дитям велел подавать! А ежели у тебя сала кусочек найдётся, я всю твою судьбу тебе по ладошке расскажу!

– И чего я там без тебя не знаю, побируха? – хмуро, без злости поинтересовалась казачка, даже не глядя на улыбающуюся гадалку. – Поди вон… И вы на баз не лезьте, вороны, не то как раз шкворнем достану!