Финальный аккорд - Кевин Алан Милн

Он снова усмехнулся. Меня тошнило от этого ужасного смеха.

– Ну, скажем, просто из-за профессиональной этики, устраивает? Однажды утром мы обнаружили Карла, который прятался в какой-то лачуге в одном нижнем белье. Я думаю, вы знаете, какое это было утро, не так ли? Он помог тебе сбежать. Он даже не отрицал. В качестве наказания за измену мы привели его и всех остальных заключенных из твоего барака на самый высокий край карьера.

Слова деда тонули в его личных переживаниях. Он опустил голову и плакал до тех пор, пока слезы не перестали течь. Затем он продолжил с того места, где остановился.

– Я сказал ему, – грубым голосом сказал дедушка, имитируя голос бывшего тюремщика, – если он расстреляет других заключенных, то я сохраню ему жизнь, а если прыгнет с обрыва по собственному желанию, то остальные будут жить. Я знал, что он был слишком слабым человеком, чтобы сделать больно заключенным. В этом не было никаких сомнений. Он прыгнул. Глупая свинья, даже не визжал, когда летел вниз.

Теперь уже я вытирал лицо от слез. Я играл на гитаре героя, сколько себя помню, и ничего не знал про это.

– Солдаты, которые были со мной, не говорили по-немецки, – объяснил мой дед, еще раз своим неподражаемым ласковым голосом, – поэтому они не имели ни малейшего представления о том, кто такой Оскар. Они спросили, все ли у меня в порядке, и я утвердительно кивнул.

– А что с остальными заключенными? – уточнил дед у Оскара. – Какова их судьба?

Он еще раз грубо рассмеялся, как будто наслаждался воспоминанием:

– Я их лично расстрелял… одного за другим.

Затем он прищурился. У меня было такое чувство, словно он заглядывает мне прямо в душу.

– Но я хотел, чтобы ты знал, как сложилась судьба Карла, – признался он, – потому что хочу, чтобы ты всегда помнил, что его смерть на твоей совести. Если бы не твой побег, он бы выстоял. – Он сделал паузу, чтобы мне хватило времени в полной мере осознать свою вину, а затем добавил: – Теперь, шпион, тебе надо пойти привести себя в порядок. На твоих руках слишком много крови.

В тот вечер я взял гитару Карла и пошел в ванную комнату в офицерском корпусе.

Дедушка Брайт всхлипнул еще раз и вытер нос.

Карл был прав. Акустика там была хорошая. Я играл на гитаре… и молил о прощении.

Сказав это, дедушка медленно поднялся со стула и встал рядом с Анной.

– Спасибо, что выслушала бред старика, – сказал он. – Я прошу прощения, что не очень хорошо справился со своими эмоциями.

Он посмотрел на часы.

– Я обещал пожилой няне на входе, что пробуду здесь не более часа. Ух ты, как раз прошел час, не так ли? Думаю, что мне следует возвращаться. Родственники, которые сейчас у тебя дома, вероятно, уже начинают волноваться. Отдыхай, Анна. Мы все молимся за тебя. И за твою семью.

Он протянул руку и дотронулся до ее руки, покрытой шрамами, торжественно склонил голову, словно в знак глубокого почтения, взял трость и повернулся к выходу. Шарк-шарк-тук. Шарк-шарк-тук.

Я зажмурился так сильно, как только мог. Если бы в палате было светлее, то он, конечно, увидел бы красные пятна на моем лице. Дед прошел мимо, не произнеся ни слова. Он сказал уже более чем достаточно. Шарк-шарк-тук. Шарк-шарк-тук.