Мир на костях и пепле - Mary Hutcherson

К концу недели напарник откровенно просит нас за завтраком остаться дома, объясняя это тем, что просто не хочет слишком нагружать других работой, ведь мы и так трудимся каждый день. Переглянувшись с Хеймитчем, мы все понимаем без слов. Приходится согласиться, чтобы дать ему хотя бы один день отдыха.

— Это все, потому что ты вчера целый час орала из-за деревянных полок, солнышко, — бросает ментор, убирая со стола тарелки.

— Может быть, дело все-таки в том, что кто-то не способен даже ровно прибить чертовы полки?

— Или в том, что кто-то не способен просто промолчать?

С этим утверждением я даже не спорю, потому что мы оба абсолютно точно никогда не умели промолчать. Как бы там ни было, впервые за много дней на ужине Пит способен общаться и шутить, отчего мне на секунду становится даже как-то необоснованно обидно. Я знаю, что он искренне благодарен за нашу помощь, но находиться целый день на территории активных военных действий — такое себе удовольствие. Поэтому вечером я иду к Хеймитчу и предлагаю ему хотя бы несколько дней в неделю не пересекаться в пекарне и составить примерный график, когда будем это делать.

— То есть я должен оставить вас с Питом вдвоем на целый день в помещении с молотками и топорами? Отличная идея, Китнисс, но все же откажусь.

Резкий ответ сразу же относит меня назад к неприятному разговору, который так у нас и не состоялся.

— С чего ты вообще решил, что должен нас опекать?

— Работа у меня такая, — спокойно пожимает плечами он.

— Тогда считай, что теперь ты на пенсии.

— Я не могу уйти на пенсию, пока вы ведете себя как дети.

— Послушай, Хеймитч. Не хочу ругаться, но ты не оставляешь мне выбора, — приходится глубоко вдохнуть, чтобы успокоить голос. — Прекрати лезть в наши отношения. Спасибо тебе за помощь, но теперь пришло время отойти в сторону, потому что больше нет никакой опасности ни для меня, ни для него.

Ментор долго молчит, прежде чем ответить, медленно прокручивая в руках стакан. Его взгляд выглядит усталым и немного раздраженным, и он даже не поднимает глаза, когда отвечает.

— Солнышко, ты как всегда слепа и видишь только то, что сама хочешь.

— Ты сам сказал, что Пит давно научился справляться с приступами, а потом вынес ему мозг, когда мы просто обнялись! — теперь уже никакое дыхание не поможет успокоиться, и я даже не замечаю, как вскакиваю на ноги.

— Неужели ты не понимаешь, Китнисс? — он хватает меня за руку, притягивая обратно на стул. — Парень достиг невероятного прогресса, даже его мозгоправ этого не ожидал, но это не имеет никакого отношения к тебе. Все, что вложили в его голову в Капитолии, нацелено на то, чтобы ненавидеть тебя. И это всегда будет у него внутри! Стоит перенервничать или даже встать не с той ноги и на секунду потерять контроль, как все это вырвется наружу, и, если ты будешь поблизости, то никакие объятия не спасут, уж поверь мне на слово.

Его голос холодный и размеренный, будто он рассказывает о погоде на следующей неделе, а не говорит ужасные и несправедливые вещи про нашего Пита. Мне становится тошно от этих слов и его безэмоционального лица, но еще хуже от приговора, который он вынес ему на основании… чего? Мнения доктора Аврелия и группки врачей, не имеющих ни малейшего понятия об охморе и Пите? Своего собственного представления? Или опасений Пита?

В любом случае это лишь гипотезы и теории, а на деле все совсем иначе. На деле Пит останавливается во время приступа, чтобы не навредить другим. Соглашается остаться на ночь, когда видит, что я в этом нуждаюсь. Шутит и поддерживает, смеется и сопереживает, интересуется чужим мнением и доверяет от всего сердца, как делал это и раньше.

На деле Пит тот же самый мальчик, который бросил мне буханку хлеба и описывал умирающей морфлингистке закатное небо.

— Ты не имеешь никакого права так говорить, — вырываю руку и собираюсь уйти, потому что слышать больше ничего не хочу от человека напротив. В мгновение ока он начинает вызывать у меня отвращение. — Это предательство с твоей стороны, Хеймитч.

Ментор поднимается следом за мной и хватает за плечо, не давая отвернуться.

— Ты думаешь, я говорю это, чтобы тебе насолить? Или чтобы навредить Питу?

— Мне все равно, почему ты это говоришь, потому что это бред.

Подныриваю под его руку и направляюсь к двери, но Хеймитч настойчиво цепляется дальше.

— Только лишь то, что тебе не нравится это слышать, не делает мои слова бредом. Да, черт тебя дери, Китнисс, остановись! — он хватает меня за кисть и впирается взглядом, а я отвожу глаза, потому что больше не хочу продолжать разговор. — Послушай меня внимательно, потому что больше я этого никогда не скажу. Вы с Питом — все, что у меня осталось, и я буду до гробовой доски пытаться вытащить парня из этого болота, уж поверь мне. Но сейчас для него ты представляешь больше опасность, чем пользу, как и он для тебя. Ты сама это поймешь, если хоть на миг заставишь себя здраво мыслить.

— По-твоему я не думаю об этом каждую секунду уже полгода, Хеймитч?! — взрываюсь я.

— Я знаю, что думаешь. Знаю, — его голос становится тише и спокойнее, а хватка на руке ослабевает. — Но ты не знаешь и не хочешь знать всей правды. Ты не видела и в те первые месяцы после возвращения. У него внутри бомба, а сам он — фитиль, которому нужно держаться как можно дальше от огня, которым ты пышешь направо и налево. Ваше прошлое для Пита — боль и сплошные вопросы, на которые никто не может дать ответов, а сама ты — главный объект, на который направляли всю эту боль, усиливая ее в тысячи раз, рождая в душе такую злость и ненависть, что никому и не снилось. Поэтому лишь вопрос времени, когда он сорвется, Китнисс. Однажды это случится, и я должен быть рядом, чтобы не потерять вас, понимаешь?

— Ты ошибаешься! Пит никому ничего не сделал за все это время. И не сделает.

— А если сделает? — он наклоняет голову и прищуривает глаза. — Предположим, что сделает. Набросится на тебя во время ремонта или опять начнет сбивать кулаки в кровь только, чтобы сдержаться и не прибить тебя. Это может произойти, Китнисс, хотя я тоже очень