Измена. Во власти лжи - Анна Томченко

что происходило в моей жизни во время беременности. У тебя детей я никогда бы не рискнул отобрать, потому что столько лет прошло, а Тимур помнит почти все. Рассказывает бабушке о том, как вы строили косую аллею. И у него на аватарке на телефоне стоит фотка, где вы со скалодрома оба в шлемах. Я не смог бы ничего сделать, не отобрал бы никогда в жизни Есения, просто поверь мне, поверь мне и прости…

Еся закусила губы. Тяжело задышала, а сердце у неё билось громко так, что я все слышал. Все слышал, все понимал, ей было страшно, ей было больно, она боялась не только за себя, она боялась за детей, и у неё не было различия чужой это ребёнок или родной.

— Знал бы ты, как я тебя ненавижу, — всхлипнула она и, оттолкнувшись от меня, развернулась и медленно пошла в направлении дома.

Я сделал несколько неуверенных шагов вслед за ней, она обернулась, вытерла запястьем нос и хрипло произнесла.

— Но ты все портишь, ты даже ненавидеть не даёшь себя по-человечески, предатель!

Эпилог

Рустам

Говорят, самая длинная ночь в году это ночь зимнего солнцестояния. Я особо не разбирался, когда оно должно было наступить, ведь у меня самая длинная ночь в году была сегодня, когда Есения, развернувшись, сказала, что она даже по-человечески не может нормально меня ненавидеть, потому что я даже всю ненависть умудряюсь испохабить тем, что отдаю все.

И она зашла домой, раздела Матвея, сама переоделась, бросила сумку с вещами прямо в холле, я позвонил тёще.

— Приедьте.

И эти сорок минут, которые ехали до нас мать с отцом Есения, я не знал, что делать, потому что жена снова закрылась и замолчала.

Только когда появилась тёща на пороге, когда я смог убедить Есю отдать Матвея ей, только тогда случилось все в нашей спальне.

За закрытыми дверьми Есения бросалась на меня, лупила кулаками по груди, кричала, что я предатель, изменник, самый ужасный человек на свете.

— Ненавижу,— всхлипывала она, отдёргивая от меня руки и зажимая лицо ладонями. — Ненавижу, ненавижу.

Но лучше пусть она кричит и будет настоящей, чем уйдёт в несознанку и снова замрёт, как муха в янтаре. И когда в обед приехал Тим, то глядя на все, он кусая губы, тихо сказал:

— Она меня тоже бросит.

— Нет, не бросит, — признался я, спустившись на пару минут для того, чтобы принести Есе воды, потому что обвинения, слезы, истерика не прекращались. — Тим, тебя она не бросит.

Потому что она могла спокойно уйти от меня, но она не могла уйти без Тима. Она могла в любом случае забрать Матвея, но без Тима она не могла уйти. В вопросе прощения её остановило предательство по отношению к собственному ребёнку, который не был ей по крови, но которого она всем сердцем считала своим.

И тёща несколько раз приносила Матвея кормить, хотя молоко у Еси так и не появилось, из-за этого она ещё сильнее психовала, а потом…

Потом у меня сдали нервы.

Я показывал ей записи с камер наблюдения, а она отворачивалась, не хотела ничего ни слышать, ни видеть от меня, и тогда я, плюнув на все, просто прижал её к себе, схватил в охапку, да так, что уж у самого кости затрещали.

Я вцепился в свою жену. Сдавил её руками, и она, словно и, боясь и радуясь этому одновременно вцепилась в меня тоже. Сдавила мне шею в объятиях так, как будто бы собиралась переломить, и хрипела, кричала, скулила, ревела.

А я повалил её на кровать, прижал к себе, обнял так сильно, как только мог, чтобы она просто поверила в то, что никогда ничего с ней не случится. Я не позволю, не позволю.

Я целовал тонкую кожу, под которыми бились хрустальные нити вен. Есю выгибало дугой, она шептала:

— Как же ты мог, как же ты мог?

— А я не мог Еся, я не мог, — выдыхал, я хрипло стараюсь убрать с лица её волосы. — Не мог, не мог, я тебя ждал, я к тебе хотел, я с тобой хотел.

И тогда Еся заходилась в новой волне слез и это была самая длинная ночь в году.

Ночь, когда звучали обвинения, когда звучали самые искренние признания и на самом деле люди правы, что не в храме, не в церкви, не в мечети звучат самые искренние слова любви, самые искренние слова любви звучат в тишине ночной. Где крепко повязаны между собой боль, отчаяние, любовь.

Я тогда искренне, обнажая душу, сдирая с себя все оковы, шептал на ухо жене.

— Я не мог тебя предать, я никогда не хотел этого, я знаю, что я поступал дерьмово. Но я боялся, если что-то изменится, если ты второй раз переживёшь тот ужас, который был тогда, я себе этого не прощу. Да, мне проще было бы на себя руки положить. Я не предавал тебя. Я любил тебя с каждым днём только сильнее. Не просто как женщину, не просто как любовницу. Я любил тебя за то, что ты самая нереальная. Ты та, которая смогла растопить лёд от предательства у меня на сердце. Ты та, которая подарила своё сердце ребёнку. Я не мог тебя предать, я не предавал тебя.

Я клялся всеми богами, я признавался раз за разом. А Еся, обессилив, под утро лежала, закутавшись в плед, раскачивалась. И уже осознанно произносила:

— Я тебя за эти две недели перед родами буду ненавидеть всю жизнь…

— Ненавидь, — отвечал я, стоя на коленях перед кроватью. — Ненавидь, главное не будь ко мне равнодушна.

Я не знал, что можно ещё сказать, и поэтому ложился рядом, обнимал её со спины, старался сам укачать.

И самое страшное время перед рассветом, когда тьма, особенно густая, а в ветвях деревьев прячутся монстры, которые сквозь тени проползают в комнату, Есения, подрагивая от всхлипов, шептала:

— Если бы я все знала наперёд, ничего бы не случилось, если бы ты мне что-то объяснил, ничего бы не произошло.

И тогда, в истерике, в какой-то лютой, неосознанной, животной, от страха, от отчаяния трясло меня.

Я рычал, старался сдержаться, закусывал губы до крови. И просто признавался