Она - новенькая - Эля Пылаева

МАКС

«Умом Россию не понять» — надпись на заставке бука, на котором я набираю журналы за прошлые года.

Нет, бумажный никуда не делся. Потому как «стратегически важные документы не должны зависеть от таких форс-мажоров, как электричество, исправность техники и наличие принтера». Но и электронный теперь появился, так как «Стратегически важные документы не должны зависеть от таких форс-мажоров, как наводнение и пожар».

Двойная работа. Как-то так…

Здесь я бываю не часто. Прошлый раз мы, к сожалению, не увиделись даже мельком, Янка была в школе. А сегодня тридцать первое… Это Миха с Маратом замутили, чтобы я сегодня сюда попал. И я, слепо глядя в экран, не вижу опять букв. Пишу ахинею, лишь бы стучали клавиши и не докапывался старшина. Стираю и пишу заново.

Ты придешь, Мышка? Я очень жду. Мне уже так тоскливо и тяжело, что нет никаких сил. Загляни на минуточку. Лемешев же сказал тебе, что я здесь. Но она не идет.

— Шагалов, у тебя пальцы не устали печатать? Три часа уже сидишь?

— Неа… Никак нет, товарищ Старшина, — поправляюсь я.

Скажу, что устали, отправит чистить снег.

— А мне кажется устали, смотри сколько снега намело. Прямо намекает…

Поднимаю взгляд на Янины окна. Гирлянды мерцают фиолетовым и сиреневым. Мне кажется, я вижу в окне ее силуэт. А может, это просто неровно висят шторы. Мы очень давно не виделись. Еще дольше не говорили. И я опять загоняюсь. Иногда просто хочется проораться, чтобы избавиться от этой тяжести в груди. Чувства мучительны, когда ты начинаешь сомневаться в ответных.

Ты все еще любишь, Мышка?

— Шлагбаум подними, полкан выезжает.

Нажимаю на тумблер.

— Какой из них? Лемешев? — выглядываю в окошко.

Да, его тачка. Тормозит на проходной. Меня словно магнитом тянет. Накидываю камуфляжную куртку, встаю в дверях.

Полкан и Миха. Оба в костюмах. Поздравляют сержантов.

Из машины выходит Янка. Камень из груди падает вниз живота. Роскошная! В песцовой шубке, на стальных шпильках с меховой опушкой, стройные икры обтянуты мерцающим в свете фонарей капроном. На глазах вызывающие стрелки, губки — сочные вишенки, волосы волнами до пояса.

Красивая очень, взрослая и цивильная в этом прикиде. Вся сверкающая, улыбающаяся, счастливая.

Уезжает куда-то… Праздник у нее. Для кого так нарядилась, Мышка?

Сглатываю ком в горле. Не чувствуя тела, смотрю на нее в прострации. Делаю шаг назад, в тень дверного проема.

Аааа!!!

Сжимаю кулаки.

— Ну все, садитесь, — смотрит на часы полкан. — Опаздываем.

Мое сердце ускоряется, оглушая своим биением. Не смотрит в мою сторону даже!

Так и уедешь, Ян?

— Пап! — слышу ее голос. — Я подарок забыла.

Дальше не могу ничего разобрать, пульс грохочет в ушах. Спорят…

Опустошенно стекаю по косяку на корточки, наблюдая, как полкан и Миха садятся в тачку.

— Ян, служебную возьми, и не задерживайся, давай, — распоряжается Лемешев.

Машина между нами выезжает за шлагбаум, а Мышка остается. Мы встречаемся взглядами. Я нихрена не понимаю… Осталась? Или уедет сейчас?

— Чего сидишь, рядовой, — смотрит в небо старшина. — Проводи девочку. Навернется на своих шпильках, полкан нас на кол натянет.

Подрываюсь мгновенно вверх.

— Можно? — хриплю я.

— Нужно, тормоз, — тихо.

Срываюсь с места.

— Стоять! — дергает за рукав куртки.

— Долго не гуляй. Час у тебя.

— Понял.

Подхожу к Яне… На своих высоченных каблуках она почти с меня ростом. Пахнет так! Мне к ногам осесть ее хочется.

— Привет, Добби… — поднимая лицо, шепчет мне в губы.

— Привет, Мышка… — касаюсь ее губ своими.

Улыбаясь проводит рукой по моим коротко стриженным волосам.

— Холодно?

Одновременно качаю головой и «да» и «нет». Потому что вроде бы должно быть холодно, но я ни черта не чувствую. Берет меня под руку.

— Пойдем.

Мне хочется поднять ее на руки и…зацеловать, залюбить до отключки! Выплеснуть, все, что кипит внутри. Но там за спиной три пары голодных глаз, и питать их своими фантазиями про Мышку, я не готов. И так весь взвод обсуждает! А что обсуждать? Пару раз мельком виделись!

Как только мы оказываемся за дверью их квартиры, укрытые от чужих глаз, я срываюсь, зажимая ее у стены. Руки тонут в меху, губы жадно исследуют ее шею.