Я признала хаос - Катти Карпо

С ума сойти, Виви втолковывал своей мелкотне то же самое, что говорила ему я миллион лет назад.

‒ Они в курсе, что я ‒ дитя Клоаки…

Моя речь замедленна. Думаю, откровения Виви меня оглушили. Его слова, на первый взгляд, не слишком внушительны, но лишь для посторонних. Для нас двоих они имеют смысл. И далекий голос на краю сознания нашептывает, что целиком и полностью в этом мире понять меня сумеет только Вацлав Люминэ.

‒ Так и есть, ‒ подтверждает Виви. ‒ Это знание не способно смутить наших детей.

‒ Твоих. Да уж, их, по-моему, даже не особо колышет, что я ‒ человек. Непрошибаемые детки.

‒ Их восприятие и отношение распространяется исключительно на тебя, Чахотка. Наши дети осторожны, недоверчивы и рассудительны.

‒ Твои дети. ‒ Приподнимаю голову и, прищурившись, наблюдаю за Виви. При этом довольно демонстративно почесываю шею. ‒ А вот сейчас ты практически дал описание меня. Правда, если исключить осторожность. И, пожалуй, рассудительность.

‒ Нашим детям ты нравишься в любой ипостаси.

‒ Не болтай за них. И у того, и у другого, очевидно, уже сложилось свое мнение. Да и выражать его они вполне способны.

К примеру, высказаться, от души треснув меня волшебной силищей. Это так теперь проявляется симпатия? Тогда я, наверное, не выживу, если они начнут меня обожать ни с того ни с сего.

Жутко хочется озвучить эту версию и, возможно, засунуть туда порцию издевки в адрес Виви и его мальков. Но я не уверена, что Лирису представилась возможность пообщаться с папашкой и рассказать ему о внезапно проснувшейся силе Иммора. Это не мой секрет, и без согласия Хвостика от меня Виви точно ничего не узнает.

Черт, по-моему, в последний раз я забыла внести поправки по поводу местоимения «наши» к привязке к детям. А иначе чего Виви так довольно светится?

‒ Можем спросить их напрямую.

‒ О чем? ‒ настораживаюсь.

‒ Как сильно ты им нравишься.

‒ Или наоборот. ‒ Складываю перед собой руки и с подозрением прищуриваюсь.

Где же тут подвох? Виви — мастер усыплять бдительность. И там, где с иными я настороже, с ним уязвима как никчемное хрупкое блюдце.

Он постоянно организует все так, чтобы я непроизвольно млела в его присутствии. Ложное чувство безопасности. Неправильное ощущение защищенности.

Стремясь увести разговор в другое русло, я рыскаю взглядом по обстановке и останавливаюсь на несчастной корзинке, жмущейся к моей коленке.

‒ Хочешь? ‒ Показываю ему запечатанную пиалу, благодаря которой консистенция пудинга сохранилась в прежнем виде. ‒ Накулинарничала яду. Как насчет травануться? Твои малявки уже налопались.

Изначально у меня не было намерения разделять часть десерта с Виви, ведь содержание обещания, данного дворецкому, не включало требование угодить и хозяину поместья. Сейчас же мной управляет ясный мотив: демонстрация вежливости тоже в какой-то мере должна усыплять бдительность хладного господина. И, возможно, он прекратит болтать о детях.

‒ Хочу. ‒ Виви вместо того, чтобы обойти кровать, внезапно залезает на нее с ногами и проворно переползает ко мне.

Одну целую бесстыдную секунду я пялюсь на его грудные мышцы, мелькающие в просвете горловины провисшей футболки, а затем с излишней тщательностью начинаю отдирать верхнюю упаковку от емкости с лакомством. И при этом безуспешно.

‒ Позволишь? ‒ Виви извлекает пиалу из плена моих скрюченных пальцев, ухитрившись их не коснуться, и легко избавляется от преграды.

И возвращает мне пудинг.

‒ Угостишь? ‒ Он выжидающе смотрит на меня. Не приближается, не наклоняется ко мне и совсем не шевелится.

Ход за мной.

‒ Тут… нет ложки, ‒ уныло признаюсь я.

‒ Похоже на то.

Вот и отлично, вынужденная трапеза отменяется.

Однако у Виви иное мнение. Наверное, я уже способна читать язык, на котором отправляют послания во внешний мир его дикие сверкающие искры в золотых глазах. И прямо сейчас в них буйствует нетерпение. На фоне внешнего спокойствия мужчины их бесчинствующее сияние особенно заметно.

‒ Похоже, с угощением сегодня ты пролетаешь. ‒ Делаю осторожную попытку выпутаться из цепкой ловушки, в которую сама себя и загнала.

‒ Целость упаковки уже нарушена. ‒ Его рука опускается сверху на пиалу, словно вознамерившись заменить собой снятый упаковочный материал. От соприкосновения наши ладони отделяет лишь незатейливая емкость со сладостью, о приготовлении которой я уже тысячу раз пожалела. ‒ Хочу попробовать. Так ты угостишь?

Проклиная полутьму комнаты, внушающую мне иллюзию моей ранимости и странным образом повышающую мою чувствительность, я кидаю все силы на то, чтобы сохранить в неподвижности руку, на которой удерживается пиала. Виви не давит на нее, но я все равно ощущаю свое участие в тайном серьезном противостоянии. И выигрыш в нем мне ужасающе важен. Любой исход, при котором я беру над ним верх, знаменателен.

‒ Да нуль проблем! ‒ восклицаю я и сама дергаю рукой, чтобы скинуть с нее назойливую красивую конечность высшего.

Может, ему и удается строить великие стратегии, будучи во главе сильнейших созданий нашей реальности, но вести в нашей игре у Виви не получится.

Не заботясь о манерах, запихиваю пальцы в середину пудинга и, поморщившись от прохладной мягкости смеси, подцепляю несколько дрожащих кусочков. Не глядя, отпихиваю пиалу в сторону и вытягиваю руку в сторону Виви.

‒ Пробуй.

Сложно не ухмыляться. Еще труднее прекратить так откровенно торжествовать. Не считаю, что на подобный жест меня стопроцентно вынудил Виви, ‒ я сама сделала выбор. Однако, несмотря на наглядную некрасивость моего поступка, я все же внутренне счастлива от того, насколько максимально унизительным получилось предложение.

Мои гнев и злоба никуда не делись. Мне не одержать победу над Виви напрямую, но вот в таких идиотских ситуациях я вполне способна его слегка уколоть.

Давай же, покажи, как тебе неприятно.

Насколько тебе противно.

Ты ведь унижен.

Предлагать Иммора угощение так, как