Два солнца в моей реке - Наталия Михайловна Терентьева

– Мама обрадовалась?

– Не-а. Наругала. Но потом обрадовалась.

Я обняла Юлечку:

– Вот и молодец. Поэтому ты меня должна понять. Я давно не видела маму.

– А Марина Андреевна? С вами едет?

– Нет, она пока…

Я замолчала. Я не стала говорить Юлечке, что Мариша пока не в курсе. Зачем моей наивной помощнице такая сложная информация? И так-то я жалею, что сказала ей, что уезжаю так далеко. На радостях, когда получила визу, проговорилась. И к тому же Юлечка будет кормить моих котов, Марише я решила их не отдавать. Я знаю, как моя сестра, моя любимая, единственная сестра, умеет решать за меня и может меня отговорить. Почему? Нипочему. Потому что это решила не она. Или потому что она считает, что мне это вредно. Я понимаю, что Мариша обидится. Кроме того, я чувствую себя порядочной свиньей, а точнее, совершенно непорядочной свиньей, потому что ехать мы должны вдвоем. Это справедливо и честно. А я поступаю нечестно. Но я боюсь, что Мариша меня остановит. Отговорит, разубедит. Мы будем много говорить ни о чем, толочь воду в ступе. Если бы Мариша считала, что нам надо лететь в Австралию, мы бы давно это сделали.

Я ей позвоню оттуда. Включу видеосвязь – ну не зря же фантасты мечтали о видеозвонках, которыми мы совершенно не пользуемся. Обниму маму и скажу Марише: «Надо было сделать это давно. Скажи что-нибудь нашей маме. Мама, это Мариша. Узнаёшь? Она немного изменилась, но все-таки похожа на себя восемнадцатилетнюю. Мариша, скажи маме, что ты на нее давно не обижаешься». Как-то так скажу. И Мариша возьмет билет, с визой у нее больших проблем не будет, она выездная и человек уважаемый, и прилетит сразу же. Я хорошо знаю свою сестру. Она будет меня ругать. Но я просто не могу сделать по-другому.

«Олга, я понял, что ты на меня обиделась. Почему? Что случи…»

Это всё, что я сегодня прочитала на экране телефона. Он видит, что я не открываю его сообщения и пишет главное в начале. Как в той песенке – «Я всё ловлю на лету, но я не понял!..» Не забывая при этом написать мое имя с ошибкой – так, как ему удобно его произносить. Я не открываю и не открою его писем. Я так решила, и решения своего не изменю. Я скажу об этом решении только одному человеку, маме. Она меня поймет. Мариша – вряд ли.

Мариша всегда против категорических решений, она считает, что лишь способность к компромиссам когда-то сделала человека хозяином планеты. Жарить себе на огне падаль или старых, больных животных, избавляться от слабых сородичей, рожать детей столько, чтобы хватало и на помощников, и на неизбежные потери, и на жертвоприношения. Я не люблю спорить с Маришей-историком, ей виднее, и она меня обязательно посадит в лужу. Но просто я не верю ей. Я считаю, что человека сделало человеком чувство любви – иногда совершенно бессмысленное, бессознательное, бесконтрольное, и чувство жалости, часто вредное для тебя самого, и чувство вины. Но мы давно об этом не спорим.

– Можно? – В мой кабинет, отодвинув Юлечку, вошла Сашина жена. Я теперь точно знаю, что это она приходила ко мне и рассказывала об охлаждении мужа. Она так старательно ставит фотографии из прошлого и новые, говорящие миру об их хороших близких отношениях. Имеет право.

– Пожалуйста, если коротко, у меня сегодня прием до часу дня. Я скоро ухожу.

– Конечно. Ольга… гм… Андреевна… Я… – Почему-то она растерялась и замолчала.

Я должна ей помочь? Я должна пообещать, что ее муж, любивший двух женщин, не будет больше любить вторую? Как я могу ей это пообещать? Как я могу что-то сказать за Сашу? За ее Сашу? Я могу сказать только за себя – если она найдет мужество спросить меня об этом.

Вика постояла немного, походила нервно туда-сюда по кабинету, подошла к моему столу, взяла листок бумаги, написала что-то на нем, протянула мне. Я взяла было его, но Вика быстро выхватила у меня этот листок и порвала его. Почему мне ее не очень жаль? Не знаю. Наверное, у меня закончился временно запас жалости к любимым женам и женщинам. Любимым теми, кого любила я.

– Простите, я спешу.

Я не стала говорить, что я уезжаю. Достаточно того, что это знает Юлечка. Мысли других людей часто меняют наши планы, мы не знаем, как именно это происходит, но это так.

У Вики не хватило смелости мне ничего сказать – не знаю, зачем она приходила. Что-то приготовила, что-то хотела объявить или потребовать каких-то обещаний от меня. И не смогла. Ну и молодец, лишний раз не унизила себя и меня. В битве за мужчину главное – не растерять свое нутро, если, конечно, оно еще чего-то стоит, нутро твое, наполненное этим мужчиной.

Я заехала домой, покормила котов, пообещала им вернуться как можно скорее, стараясь не ловить их тревожных и молящих взглядов. Коты знают всё – что было и что будет. Они понимают, что я их временно бросаю, что долгие-долгие дни им придется сидеть запертыми в пустой квартире, смотреть в окно, где уже настоящая весна, вовсю поют птицы и распускаются листья, спать и видеть сны о своем, о кошачьем, о далеких мирах, откуда когда-то прилетели их предки. Мои коты – сто процентов потомки инопланетян, настолько они чудные и не приспособлены к жизни на нашей планете, еще меньше, чем я сама.

Я схватила собранные заранее вещи, села в такси. Всё. Я не верю, что настал этот день. У меня кружилась голова, радостно стучало сердце, от волнения я даже не сразу поняла, что спросил меня таксист, переспросила.

– Да-да, на московский поезд!

Я ехала в купе с двумя женщинами, которые сначала пили чай с хлебом и яйцами, потом достали бутылку вина, выпили по стакану-другому, стали заливисто смеяться и угощать меня. Я вышла в коридор, дождалась, пока они уснут, легла на свою нижнюю полку, постаралась заснуть тоже. Сон не шел совсем. В голове метались воспоминания из детства и юности.

…Мы с мамой, папой и Маришей катаемся на большой горке. Пошел снег с дождем, горка стала блестящей, как поверхность глазированного торта, и невероятно скользкой. Папа очень волновался, а мама крепко держала нас, и мы съезжали все вместе на ледянке, крепко обнявшись. У Мариши на шапке был большой оранжевый помпон, я ехала, уткнувшись в него, и мне не было страшно. А потом мы пили сладкий горячий чай из большого термоса, на котором были нарисованы милые пингвины в разноцветных шерстяных шапочках, и они были так похожи на нас – мама, папа и мы с Маришей, веселые и дружные. Все держимся за руки, и впереди еще целая жизнь.

…Бабушка ругает маму, за то, что она всю ночь не спала, шила нам с Маришей костюмы на школьную елку. Или она ругает маму за то, что костюмы она шила одинаковые? Ведь мы разные, очень разные, нас никогда одинаково не одевали. А мама зачем-то сшила два одинаковых платья принцессы – голубые, с пышными белыми воротниками, с огромными подъюбниками, в которых мы потом путались на ёлке, но были совершенно счастливы и получили приз за лучший костюм – один на двоих, шоколадного мишку, у которого Мариша быстро объела уши и все четыре конечности, а мне отдала оставшееся. Она не знала, что внутри мишки был сюрприз – маленькое блестящее розовое колечко. Мариша надулась, но потом мы решили подарить колечко маме на Новый год. Спрятали его дома – ёлка была заранее, в декабре, и потеряли.

…Мама плачет и плачет, обнимает нас с Маришей. Она так тяжело переживала уход папы и вскоре – бабушки. Печет блинчики и плачет, довязывает кому-то из нас шапку – и плачет. Моет окно и плачет. Она так изменилась, осунулась, стала похожей на бабушку, которой больше нет, и это очень страшно.

Я два раза вставала, ходила по коридору поезда. Надо было поехать дневным поездом. Ночь никак не кончается, и сон не идет. Мысли скачут и скачут – о Марише, о Саше, об Эварсе, о том, как встретит меня мама.

Я скажу маме, что совсем на нее не обижаюсь.