Сделка равных - Юлия Арниева

Проходя мимо кабинета, я на мгновение задержалась у приоткрытой двери. Мэри уже устроилась на диванчике, подобрав под себя ноги, и в тишине коридора было слышно, как негромко шуршат переворачиваемые страницы и как она бормочет себе под нос, старательно продираясь сквозь очередную главу «Удольфских тайн».

Помедлив секунду, слушая, я пошла к себе в спальню, где Джейн уже приготовила постель и оставила на столике стакан ячменной воды с лимоном.

Спустя полчаса лёжа в постели, я смотрела на пляшущие тени на потолке и думала о том, что сейчас, в этот самый час, Эмили в своём мрачном замке борется со своими страхами, Мэри в кабинете на Кинг-стрит со своими буквами, а я со своими мыслями, и каждая из нас на свой лад выясняет отношения с миром, который не очень-то расположен идти навстречу.

Глава 17

Сегодня я проснулась непозволительно поздно, часы на каминной полке показывали четверть девятого. Впервые за много дней утро не требовало от меня подвига, и я позволила себе то, чего не позволяла уже бог знает сколько: просто лежать, разглядывая потолок, и ни о чём не думать. Вернее, пытаясь ни о чём не думать, потому что перед глазами, сменяя друг друга, мелькали картинки: то чёрная лакированная карета; то взбешенный Колин, одиноко сидящий за карточным столом; то лицо лорда Грэхема, о котором я, впрочем, понятия не имела, как он выглядит, и потому воображение рисовало нечто среднее между старым бульдогом и портретом Генриха Восьмого.

Наконец я поднялась, надела домашнее платье и спустилась в столовую. Миссис Грант, должно быть, услышала мои шаги на лестнице, потому что стол был накрыт с той безупречной расторопностью, при которой всё оказывалось на своих местах в ту самую секунду, когда в нём возникала нужда: кофейник горячий, хлеб свежий, масло подано в фарфоровой маслёнке с крышкой. Мэри, надо полагать, уже позавтракала и сидела у себя: из-за её двери, когда я проходила мимо, доносилось тихое сосредоточенное бормотание, означавшее, что Эмили Сент-Обер по-прежнему томится в замке Удольфо, а Мэри по-прежнему томится вместе с ней. Я села за стол одна, налила себе кофе, намазала хлеб маслом и принялась есть не спеша, с тем блаженным, почти греховным чувством праздности, которое испытывает человек, привыкший вскакивать засветло, когда ему вдруг выпадает утро без обязательств.

Вторую чашку кофе я допивала уже в кабинете, листая вчерашние приглашения и прикидывая формулировки ответов, когда на лестнице послышались быстрые шаги и в дверь постучала Джейн.

— Леди Сандерс, мистер Финч прибыл. Ожидает внизу.

— Проводи его сюда, Джейн. И подай чаю.

Через минуту Финч вошёл, по обыкновению чуть пригнув голову в дверном проёме, хотя роста был вполне среднего и пригибаться ему не требовалось ни по какой причине, кроме, быть может, давней привычки казаться незаметнее, чем он был на самом деле. Впрочем, привычка эта всё заметнее расходилась с его нынешним обличьем: сюртук из хорошего сукна сидел ладно, жилет был новый, а на цепочке поблёскивали часы, которых я прежде за ним не замечала. Потёртый кожаный портфель с потемневшей латунной пряжкой и вмятиной на углу он по-прежнему прижимал к боку локтем, и эта верность старой вещи среди обновок почему-то тронула меня. Свободной рукой он снял шляпу и поклонился с церемонностью, которая в ком-нибудь другом показалась бы чрезмерной, а в Финче выглядела столь же естественно, как пуговицы на его сюртуке.

— Леди Сандерс. Доброе утро.

— Доброе утро, мистер Финч. Садитесь.

Финч опустился в кресло напротив секретера, положил портфель на колени, расстегнул пряжку и извлёк пачку бумаг, перевязанную тесёмкой. По тому, как неторопливо и аккуратно он разложил их на столе, я поняла, что разговор будет серьёзный.

— Итак, — я отставила чашку. — Что нового по парламентскому делу?

— Граф Бентли действует весьма решительно, леди Сандерс. Он встретился с двумя членами комитета по частным биллям. Лорд Карлайл и сэр Фредерик Норт. Оба настроены в нашу пользу. Лорд Карлайл, осведомившись о деталях дела, выразил мнение, что решение церковного суда заслуживает подтверждения парламентским актом и что затягивать процедуру нет ни нужды, ни смысла. Сэр Фредерик менее категоричен, но склонен согласиться.

— Двое. А остальные?

Финч помедлил, и пауза эта, чуть более долгая, чем требовалось для того, сказала мне больше, чем любые слова: сейчас будет неприятное.

— В комитете пять человек. Третий, сэр Уильям Портер, пока не определился; граф намерен побеседовать с ним на следующей неделе. Четвёртый, лорд Маклин, задаёт вопросы, однако, по мнению графа, его возражения не принципиальны и могут быть сняты. — Финч поднял на меня глаза, и по тому, как он это сделал, я поняла, что пятый будет хуже остальных вместе взятых. — Пятый лорд Грэхем.

— Не знаю такого.

— Лорд Грэхем, — Финч прочистил горло, — открыто защищает виконта Сандерса. В клубах. За ужинами. В частных беседах. Он утверждает, цитирую, что все беды в этом деле проистекают от женской неуживчивости и что муж имел полное право наставлять жену на путь истинный, каковое право, по его убеждению, освящено веками, обычаем и Священным Писанием.

— Какая прелесть, — пробормотала я.

— Лорд Грэхем, — продолжил Финч, — сам был женат трижды. Все три супруги скончались при обстоятельствах, которые я, при всём уважении к покойным, назвал бы невнятными. Первая, по официальной версии, страдала нервическим расстройством. Вторая была, — он заглянул в бумаги, хотя я была уверена, знал текст наизусть, — «слаба здоровьем с юных лет». Третья, самая молодая, погибла от несчастного падения с лестницы спустя полтора года после свадьбы.

— Полтора года, — уточнила я.

— Полтора года, — эхом отозвался Финч. — Дважды овдоветь — несчастье. Трижды — по меньшей мере, основание для вопросов, которые, однако, никто до сих пор не задавал, ибо лорд Грэхем, помимо прочего, владеет шестью тысячами акров в Йоркшире и ежегодно жертвует на приходскую церковь суммы, способные заглушить любое любопытство.

— И этот человек будет решать, имею ли я право жить отдельно от мужа.

— Один голос из пяти, леди Сандерс. Если граф убедит Портера и Маклина, мнение лорда Грэхема не станет решающим.

Я молча смотрела на солнечный луч, медленно ползущий по ковру от окна к ножке кресла. Три мёртвые жены. И лорд Грэхем, во всём величии своих шести тысяч акров и приходских пожертвований, с высоты нравственного пьедестала рассуждает о женской неуживчивости.

— Но это не всё, — Финч перелистнул бумаги. — Виконт Сандерс готовит апелляцию на решение церковного суда.

Я вскинула голову.