Простите меня! (Сборник) - Наталья Нестерова

— Сказать по правде, наш брак был очень непродолжительным, — еще умнее поправился мой муж, понял свою неуклюжесть и в смущении замолчал.

— Но вы сумели оценить те сокровища, которые хранит в душе эта удивительная женщина, — опять пришел на помощь Михаил Борисович, поцеловав Люсину руку. — За это вы, очевидно, и хотели предложить тост?

— Да, правильно, спасибо, — поблагодарил Строев и сел.

Михаил Борисович всегда чувствовал себя уверенно и покровительственно, когда другие люди пребывали в смущении и замешательстве. Он остроумно рассказал историю с грибочками от беременности и галантно осведомился у Ольги Радиевны о состоянии здоровья кошки Маргариты.

Атмосфера немного разрядилась, и Люсины коллеги уже искоса посматривали на нее — теперь уже с интересом и вопросительно.

— Да, я была замужем пять раз, — сказала Люся. — Ну и что? Ни о чем я не жалею. Что же делать, если так жизнь распорядилась? Они же не любовниками, а мужьями были, понимать надо! И я их всех до сих пор люблю, в смысле ценю. Вот Павлик Бойко, такой запущенный был, когда мы познакомились. В ванной по всем стенам пенициллин рос. А со мной еще одну золотую и две серебряные медали получил. Правда, Паша?

Бойко согласно кивнул.

— Или Строев, например, — продолжала Люся. — На скользкой дорожке стоял. Подлогами занимался, хоть и бывший милиционер. А ведь умница какой! Редкий академик столько книг прочел. Опять-таки подружку мою осчастливил. Можно сказать, нашли друг друга с моей помощью два замечательных человека, два книголюба, а теперь уж и писателя.

Люся немного волновалась, речь ее была загадочна для непосвященных, но для нас отсутствие логики и умолчания не было преградой для понимания.

— Сереженька Копыто. — Люся повернулась к нему, но продолжала говорить в третьем лице. — Никакой он не извращенец. Просто было приворотное зелье, неправильно употребленное. А голова у Сережи замечательная. Благодаря ему мои мальчики математику полюбили, запомнили десять корней из пятизначных чисел и несколько делений и умножений десятизначных. Вот незнакомых людей и развлекают, словно у них такая же память, как у Сережи. А где, кстати, мои дети и первый муж? Володька! — позвала Люся. — Мальчики! Где вы там? Не проказничайте.

Появился Димка, наивно улыбающийся, — знакома нам эта улыбочка.

— Мама, у нас льда не оказалось, — заявил он.

Сразу за этой репликой Женя ввел в комнату Володьку. К подбитому глазу мужа номер один был приложен пакет с замороженным минтаем. Два рыбьих хвоста нахально, по-заячьи торчали над Володькиной головой.

— Люсь, ну вот так! — жалобно и просяще сказал Володька.

Его вид был настолько потешен, что от смеха не удержалась даже Ольга Радиевна.

— Что вы там столько времени делали? — простонала Люся.

— Третий хвост отдирали, — пояснил Женя.

— «Не жизненно, не жизненно» говорят, — жалуясь, передразнил Володька мальчиков. — Подумаешь, Н-н-немировичи-Данченко.

— Горе мне с вами, — покачала головой Люся. — Садитесь уж. Я тут про своих мужей рассказываю.

— Вижу слезы умиления в глазах благородной публики, — хмыкнул Димка.

— А что? — взбодрился А.П. Рогов. — Удивительная судьба, достойная удивительной женщины.

— Но до Гиннесса маме еще далеко, — заметил Женя.

— Гиннесс — это пятый, еврей? — громким шепотом спросила Блондинка Брюнетку.

Все сделали вид, что не услышали невежественного вопроса.

— Позвольте мне сказать, — поднялся Бойко. — Люсенька, я буду краток. Прожита жизнь — плохо ли, хорошо ли, но не воротишь. И вот, оглядываясь назад, вижу, что самым лучшим человеком, которого я встретил на своем пути, была ты, Люся. Ты воспитала моего сына, замечательно воспитала, а сейчас растишь внучку. И в сердце у меня не только невыразимая благодарность тебе, но и большая любовь. Она прошла много испытаний и выстояла. Словом, Люся, я снова прошу тебя стать моей женой, простить и составить мое счастье.

— Минуточку! — Володька отнял от глаза рыбу и передал ее сыну. — Почему это ты просишь? Опять мне дорогу перебегать? Я, можно сказать, вторую неделю слова фомр… форвм… фор-му-лирую. Люся, вспомни молодость! Люся, я тебя всю жизнь… Скажи «да» — я ни капли в рот. Хочешь, закодируюсь? К Кашпировскому, хочешь? Будь моей сувп… сурп… женой, Люся!

— Ой, ребята, что вы в самом деле, — смутилась Люся. — Вот придумали. Давно быльем поросло.

Спасибо, конечно, но перестаньте это говорить и не думайте…

— Да, да, — кивнул Михаил Борисович и снова по-хозяйски положил руку на Люсин стул, — что было, того не вернешь. Есть совершенно определенные, современные обязательства, моральные соглашения.

— Миша, ты тоже не строй из себя возвращенца, — осадила его Люся. — Мы разошлись два года назад.

Череда неожиданных объяснений настроила нас, публику, на продолжение действия. Словно в ожидании следующего акта, мы обратили взоры на Сережу Копыто. И он действительно заговорил:

— Мне так и не удалось высказаться, Люся, меня перебили. Я хотел, хочу сказать, что энергетика твоего поля необыкновенно велика. Она заряжает людей жизненной силой, подпитывает их. Мне, например, очень не хватает твоего, Люся, излучения. Если бы ты согласилась…

— Я бы подключился к твоему реактору, — вставил Женя.

Люся не успела ответить Сереже, потому что всех нас отвлекло всхлипывание и сдерживаемый плач. Рыдала Блондинка. Брюнетка ее утешала. Она пояснила нам:

— Личные неурядицы.

— За всю жизнь один, — вырвалось у Блондинки сквозь слезы, — и тот сбежал…

— А у меня что? — задала риторический вопрос Брюнетка. — Три копейки зарабатывает, а претензий на сто рублей.

Ольга Радиевна хотела вздохнуть незаметно, а получилось шумно и горько: «Ох-ох-хой». Что подразумевалось под этим оханьем, было ясно без слов.

Люсины глаза засветились скорбью и участием. Она беспомощно оглядывалась, и казалось, сейчас начнет раздавать бывших мужей в пользование обездоленным и одиноким женщинам.

Я напомнила гостям, по какому поводу мы собрались. Потом рассказала о нашей с Люсей дружбе и призналась, что запечатлела по мере способностей на бумаге ее жизнь.

Воспоминания о забавных историях, которые предшествовали Люсиным замужествам, развеселили нас, даже сплотили. Потому еще, очевидно, что теперь бывшие мужья не стояли в боевой стойке, оставив надежды на повторное покорение Люсиного сердца.

Кто-то спросил Люсю о том, какая история ей наиболее дорога и больше помнится.

— Последняя, — ответила она.

— С Михаилом Борисовичем и грибочками? — уточнила я.

— Нет, — Люся застенчиво улыбнулась и покачала головой, — самая последняя.

В этом месте я обещала поставить точку, что и делаю.