Голоса лета - Розамунда Пилчер

— Он тебе писал?

— Да, писал. Присылал подарки на Рождество, на день рождения.

— Ты ему отвечала?

— Да. Писала благодарственные письма.

— Но ведь он, должно быть, очень скучал по тебе. Особенно те пять лет, что жил один. Наверно, ему очень хотелось, чтобы ты была рядом. Хотя бы иногда.

— Зря он меня отпустил, — сказала Габриэла. — Я хотела остаться с ним. Сказала маме, но она заявила, что это невозможно. Отец не сможет заботиться обо мне, к тому же он очень занят, постоянно пропадает на работе. Работа для него превыше всего.

— А отцу ты говорила, что хочешь остаться с ним?

— Пыталась. Он приехал ко мне в школу, еще когда я училась в Англии. Мы прошлись вокруг спортивного поля. Но к тому времени было уже поздно его уговаривать. «У меня слишком много обязательств, — сказал он мне. — Тебе нужна мама».

— И ты не можешь его за это простить?

— Простила — не простила, дело не в этом, Лора. Тут сработал инстинкт самосохранения. Если б я не приспособилась к обстоятельствам, то превратилась бы в несчастное существо, в психованного ребенка, которому прямая дорога в дурдом. А когда приспособилась, уже было поздно оглядываться назад, даже на мгновение. Понимаешь?

— Да, — медленно произнесла Лора. — Кажется, понимаю. Ты молодец. Ты оказалась в тяжелом положении, но не пала духом и научилась жить по обстоятельствам.

— О, я жила на полную катушку.

— Что было потом, когда ты окончила школу?

— Мама хотела, чтобы я поступила в университет, но я заартачилась. Мы с ней крупно поскандалили, но в кои-то веки я не пошла у нее на поводу, топнула ногой и поступила по-своему: поехала в Вашингтон изучать изящные искусства.

— Надо же, как интересно.

— Да, это было здорово. У меня была маленькая квартирка, своя машина. На выходные, если было желание, я приезжала в Виргинию, общалась с друзьями. Маме мои друзья не нравились, потому что они все голосовали за демократов и носили длинные волосы. Но в остальном все было нормально. По крайней мере, какое-то время…

— Почему только какое-то?

Габриэла вздохнула, выдернула еще один пучок травы из газона Джеральда.

— Не знаю, имеешь ли ты представление о Стрикленде Уайтсайде…

— Нет. Ни малейшего. Алек о нем не говорит. Боюсь, он и о маме твоей почти не упоминает.

— После того как я окончила школу… В общем-то, ничего такого не произошло… Просто я стала ловить на себе взгляды Стрикленда. Это было неприятно. Я поняла, что, как прежде, уже никогда не будет. Я стала всячески избегать его. Собственно, отчасти поэтому я и отправилась в Вашингтон, уехала из Виргинии. Правда, когда я получила свой скромный диплом, мне пришлось вернуться домой, и в первую же ночь — мама рано легла спать — Стрикленд стал ко мне приставать. Он выпил лишнего, наверно, был на взводе… В общем, это было ужасно.

— О, Габриэла.

— Я поняла, что не могу там оставаться. Утром я сказала маме, что уезжаю в Нью-Йорк к одной школьной подруге. Она взбрыкнула, но сильно возражать не стала. Наверно, догадывалась, что на уме у Стрикленда, хотя виду не подавала. Она всегда отличалась завидной выдержкой. Я никогда не видела, чтобы она вышла из себя, потеряла контроль над ситуацией. В общем, я позвонила подруге, собрала вещи и укатила в Нью-Йорк. Думала, утроюсь там на работу или еще как-то. Но Нью-Йорк — не моя стихия, и в первый же день своего пребывания там утром, случайно поймав свое отражение в одной из витрин на Пятой авеню, я вдруг подумала: «Черт возьми, что я тут делаю?» По прошествии двух дней я все еще болталась без дела, но, как оказалось, это было не важно. Потому что вечером мы пошли на вечеринку в Гринвич-Виллидж,[47]и я там познакомилась с одним парнем. Он британец, забавный, приятный. Мы говорили на одном языке, понимали друг друга с полуслова. А это такое счастье, когда твой знакомый смеется над теми же идиотскими вещами, что вызывают смех у тебя. Мы с ним пошли ужинать в ресторан, и он сказал мне, что у него есть яхта на Виргинских островах и что он пригласил кое-кого из своих друзей совершить на ней круиз. Спросил, не хочу ли я присоединиться. Я согласилась. Это было здорово. Яхта у него красавица, круиз божественный, чудные романтические бухточки с белым песком и пальмами. Две недели пролетели, все вернулись в Нью-Йорк, а он остался. И я тоже. Провела с ним на яхте полгода. Мы жили вместе полгода. А два дня назад я с ним распрощалась. Два дня. А кажется, два года прошло.

— А кто он вообще такой, Габриэла?

— По сути, повеса из аристократов. Я же говорила, он англичанин. Служил в армии. Наверно, и жена у него где-нибудь есть. Денег много. Я так решила, потому что он не работает, а держать пятидесятифутовый шлюп на Виргинских островах — удовольствие не из дешевых.

— Ты была с ним счастлива?

— Вполне. Мы хорошо проводили время.

— Как его зовут?

— Не скажу. Это не имеет значения.

— Но если ты была с ним счастлива, почему вернулась в Англию?

— У меня будет ребенок, — ответила Габриэла.

Воцарилась тишина, которую, в общем-то, трудно было назвать тишиной, потому что в саду щебетали птицы. Потом Лора не к месту произнесла:

— О, Габриэла.

— Я поняла это только неделю назад.

— Ты была у врача?

— Нет, я и так уверена. В то же время я понимала, что, если я не буду рожать, если мне придется делать аборт, действовать нужно быстро. Но не только поэтому я отправилась прямиком домой. Истинная причина в другом: я хотела повидаться с отцом. Мне просто захотелось к отцу. Он нужен мне. Я должна сообщить ему, поговорить с ним, выслушать его совет и… Просто побыть с ним рядом, Лора. И когда я приехала в Лондон, а его там не оказалось, я подумала, что мне ничего другого не остается, как найти тебя и поговорить с тобой.

— Но ты ведь даже меня не знала.

— Мне необходимо было кому-нибудь рассказать.

Глаза Лоры наполнились слезами. Стыдливо, быстрым движением она смахнула их. Сказала:

— У меня никогда не было твердых взглядов в отношении абортов. Я не ратовала ни за, ни против. Но сейчас, когда ты произнесла это слово, оно наполнило меня таким ужасом и отвращением… Габриэла, прошу тебя, не делай аборт!

Девушка широко улыбнулась.

— Не волнуйся. Я уже решила, что буду рожать. Утром решила, когда разговаривала с Друзиллой, пока вы все спали. Увидев ее пухлого карапуза, я вдруг прониклась абсолютной уверенностью, что хочу ребенка.

— А его отец знает?

— Нет, я ему ничего не сказала.

— О дорогая… — Слезы вновь потекли по щекам Лоры. — Так глупо плакать, но ничего не могу с собой поделать. Может, и не следует радоваться, но я безумно счастлива за тебя.