Идеальная для колдуна - Лика Семенова

Амели стояла у окна, комкая в руках платок. Смотрела, как экипаж ее мужа проехал по главной аллее и скрылся за воротами.

Он уехал. Вместе с отвратительным горбуном.

Ночь прошла в мучениях. Мозг лихорадило, перед глазами вновь и вновь всплывали кошмарные картины. Она снова и снова будто слышала хруст собственных позвонков, тяжелый всплеск воды, и тело погружалось, пока не достигало скользкого илистого дна. Амели будто открывала глаза и сквозь мутную воду видела разбитые черепки, бывшие когда-то статуями. Все время воображалось одно и то же.

А потом видела Нила. Избитого, залитого кровью, немого.

Амели едва дождалась, когда муж уедет. Первое, что она собиралась сделать — пойти в кухню и вытрясти всю правду из тетки Соремонды. Зачем? Зачем она это сделала?

Несмотря на ранний час, Соремонда уже была на ногах. Как сказал Феррандо, скакала, как горная коза. Амели замерла в дверях, только нервно сжимала и разжимала кулаки. Кухарка заметила ее, разулыбалась:

— Доброе утро, госпожа. Ни свет, ни заря, а ты уж на ногах!

— И вы… на ногах, дорогая тетушка.

Соремонда не заметила иронии:

— Ну, чего дать? Молочка?

Амели решительно поджала губы и уселась за стол, на табурет. Соремонда засуетилась, принялась опустошать свои закрома, выставляя на стол все подряд. Амели отхлебнула молока, кивнула тетке на лавку рядом:

— Присядьте, тетушка. Поговорить хочу.

Та привычно обтерла чистые руки белоснежным фартуком, охотно уселась. С ее краснощекого лица не сходила улыбка. Амели вновь хлебнула молока и уставилась на толстуху:

— И что вы мне скажете?

Соремонда повела тонкими бровями, расплылась еще шире:

— Все слышала. Печево твое вмиг разлетелось. Золотые руки, госпожа! Создатель не даст соврать — истинно золотые!

Амели лишь кивала:

— Создатель с ними, с руками. А вот что с ногами, тетушка?

— Что с ногами? — она выкатила глаза, выставила ногу, звонко припечатав пяткой, будто плясать собралась. — Славно все. Как новенькие!

Амели снова кивнула:

— И зачем вы это сделали?

— Что я сделала, госпожа?

Улыбка все еще растягивала лицо, но глаза вмиг погасли, стали тусклыми, забегали. Она все поняла.

— Вы ведь не падали с лестницы, тетушка.

Соремонда поджала ногу и опустила голову.

— И нога ваша ничуть не болела.

Тетка нарочито отмахнулась:

— Подумаешь, нога! Глупости это все. Мало ли что старухе в голову придет.

Амели пристально смотрела ей в лицо:

— Зачем вы это сделали?

Толстуха молчала. Нервно разглаживала на коленях фартук, будто утюжила ткань с неприятным сухим ширканьем:

— Просил уж больно.

— Кто просил?

— Знамо кто — племянник. Ты, говорит, за нами не увязывайся. Дай, говорит, подышать свободно.

Амели уткнулась лицом в ладони, шумно выдохнула:

— Создатель! Тетушка, что же вы наделали? Разве же можно было?

Соремонда подалась вперед, ухватила Амели за руку теплой мягкой ладонью:

— Да что же в том дурного? Что вам, молодым, на гриба старого смотреть. Уж здесь нагляделись.

По простоте своей тетка ничего не понимала, перед самым носом не видела. Амели заглянула в ее лицо:

— Вы видели его сегодня?

Та покачала головой.

Амели подскочила:

— Ах, тетушка! Как бы беды уж не случилось! Где искать его?

Соремонда пожала покатыми плечами:

— Да откуда же мне знать. Сидит где-нибудь в кустах, картинки свои рисует. Что сделается-то?

Амели не хотела больше ничего слушать. Подскочила и вышла из кухни. Первым делом поднялась на чердак, но там встретили лишь встревоженные голуби. Запах птичника едва не сваливал с ног. Амели прошлась до оконца, тронула кончиками пальцев миску с углем, несколько брошенных листов. Был ли он здесь сегодня?

В груди разлилась тревога, и с каждым шагом лишь бесконтрольно усиливалась. Амели все равно чувствовала себя виноватой. Потому что поступила дурно. Потому что не должна была позволять, давать повод. Не должна была поддаваться. Но, в сущности, всего лишь поцелуй. Глупый, ребяческий. Ничего больше.

Ничего больше. Но… она даже остановилась и прикрыла рот ладонью, вспомнив, сколько значения ее муж предает искреннему поцелую. В таком случае в его глазах это настоящее преступление.

Амели спустилась с чердака, вышла на улицу. Огляделась, втягивая свежий утренний воздух. Соремонда предположила, что Нил рисует где-то в парке… Амели подобрала юбки и пошла знакомой дорожкой, огибая замок. Осмотрела весь парк, но отвечали ей лишь птицы в густой листве и вездесущие стрижи, которые неизменно проносились над головой с пронзительным писком. Отец говорил, что этот звук похож на корабельный свисток.