Сон наяву - Рада Теплинская

с кем имеет дело! Но твоя беременность касается и нас с Антонио! Это совсем другое дело! Прямая угроза! Антонио опасается, что ребёнок действительно от него и что Роман узнает, кто настоящий отец. — Мэделин замолчала, и Эмили показалось, что та из последних сил старается взять себя в руки, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, каждое движение давалось ей с трудом, она сдерживала обжигающий крик. — Если станет известно, кто настоящий отец этого ребёнка, если станет известно, что ты носишь ребёнка Антонио, то все его планы рухнут, как карточный домик! Рухнут безвозвратно, навсегда, на руинах его амбиций! Ты же прекрасно знаешь, что он хочет баллотироваться на пост судьи округа Остин на следующих выборах. Это его единственная и самая заветная мечта, его непоколебимая цель, к которой он шёл годами! Если о вашем романе и его отцовстве станет известно, поползут сплетни, как по сарафанному радио, разразится громкий, отвратительный скандал, настоящий гром, раскатившийся по всей округе, и ему придётся поставить крест на своих планах. Его карьере придёт неизбежный конец, конец всему, что он строил, и тогда, поверь мне, тебе не поздоровится! Ты попадёшь в адский вихрь! — Мэделин сделала очередную паузу, полную боли и предостережения. Её голос стал ещё более сдавленным, в нём слышалась ледяная угроза, пробирающий до костей холод и безжалостная сталь. — Антонио готов на всё, абсолютно на всё, лишь бы стать судьёй. Он будет как безжалостная машина. И я тебя предупреждаю, Антониетта: не стой у него на пути! Иначе это дорого тебе обойдётся! Он тебя раздавит! Сотрёт в порошок! Бесследно!

- Ох, — выдохнула Антониета, одна из сестёр, склонив изящную головку на тонкой лебединой шее и поправляя блестящую, усыпанную драгоценными камнями диадему в каскаде шелковистых локонов. В её мелодичном, но сейчас чуть надтреснутом от усталости голосе, помимо явного утомления, прозвучала едва скрываемая, но совершенно отчётливая нотка нетерпения и досады. — Если бы ты только знала, милая Мэделин, как мне надоел этот, казалось бы, бесконечный разговор! Кажется, мы уже не битый час, а целую вечность, словно пленницы в замкнутом круге, кружим вокруг одних и тех же, столь утомительных светских условностей и чужих пороков. Это бездонная пропасть банальностей! Пойдём же наконец, дорогая, к нашим мужчинам. Уверена, они уже заждались, скучая в прокуренном салоне, где воздух пропитан дымом сигар и звоном хрусталя, и наверняка гадают, какие невероятные женские тайны или, быть может, заговоры мы тут обсуждаем.

Сёстры, похожие на величественные корабли под полными парусами, шурша пышными юбками своих вечерних платьев из дорогого шёлка и тяжёлого бархата, подолы которых мягко скользили по натёртому до блеска паркету, отражая мерцающий свет хрустальных люстр, удалились в глубь особняка. Их голоса, которые до этого казались такими громкими и отчётливыми, постепенно затихли, растворились в лабиринтах коридоров, поглощённые тенями, и Эмили осталась в полном, почти осязаемом одиночестве и оглушительной, звенящей тишине. Пустота, холодная и давящая, обступала её со всех сторон, и лишь эхо собственных мыслей нарушало невыносимую тишину. Но ужасная тайна, которую она невольно и совершенно случайно подслушала, словно ядовитый плющ, оплела её сердце, мгновенно повергнув девушку в глубокое, бездонное смятение. Паника сдавила грудь, и наивность, которая так долго оберегала её, разбилась вдребезги. Женские голоса, полные шокирующих откровений, шёпот интриг и предательства, ещё долго звучали у неё в ушах, словно нескончаемое эхо жестокого приговора, вынесенного её прежним наивным представлениям о мире. Каждое слово, каждая полузабытая интонация отзывались болезненным, фантомным эхом, заставляя Эмили воспринимать весь мир вокруг как искажённый, пропитанный ложью и до отвращения фальшивый. Тошнотворное осознание отравляло воздух, которым она дышала.

Она, пошатываясь, словно лунатик, не чувствуя под собой ног, вернулась в свою комнату. Та, что ещё минуту назад казалась ей уютным, светлым убежищем от суеты внешнего мира, райским уголком, теперь превратилась в душную, тесную ловушку, мрачную темницу, из которой, казалось, не было выхода. Стены сжимались, а воздух становился удушливым. Эмили приняла твёрдое и отчаянное решение: уснуть — уснуть и, если это возможно, навсегда вычеркнуть из памяти подслушанный разговор, стереть его, как мел с доски, как будто его никогда и не было. Это был единственный способ сбежать, отчаянная попытка самозащиты. «Сама виновата, Эмили, — шептала она себе, словно строгая, но справедливая воспитательница, словно голос разума, пробивающийся сквозь панику. — Не нужно было подслушивать чужие секреты. Любопытство, особенно такое неуместное, до добра не доводит». Рассерженная и глубоко несчастная Эмили медленно, почти машинально, словно каждое движение давалось ей с трудом, забралась под прохладные шелковистые простыни роскошной кровати, окуталась их нежной прохладой и утонула в неге пуховых перин. Она лежала в давящей, густой темноте, которая теперь не приносила привычного покоя, а лишь усиливала внутреннюю, гнетущую тревогу, распространяя волны беспокойства по всему телу. Девушка дышала глубоко и ровно, пытаясь обмануть свой разум, заставить его думать о чём-нибудь приятном, о далёких, полузабытых мечтах — о солнечных летних днях, шуме прибоя, аромате полевых цветов — о чём угодно, лишь бы не о злой, развратной и бессовестной жене Романа, чей мерзкий образ теперь всплывал перед её мысленным взором, как кошмарное, незваное видение, тень зла, оскверняющая всё вокруг и оставляющая на языке привкус горечи и отвращения.

62

Прошло несколько мучительных, бесконечных минут, которые тянулись как часы, каждая секунда превращалась в пытку в этой борьбе с собственными мыслями. Стрелки часов словно замерли. И вот, словно по волшебству или по наитию свыше, перед её мысленным взором совершенно отчётливо возник образ смуглого красавца Эрнесто. Его лёгкая, искренняя улыбка, его глубокие, полные мудрости и доброты глаза, бескрайние океаны понимания, его спокойная, непоколебимая сила, нерушимая скала, символ надёжности и чести — всё это так разительно, так контрастно отличалось от того ужаса, грязи и отвращения, которые она только что испытала. Девушка невольно, бездумно, но искренне улыбнулась в ответ на этот мысленный образ, почувствовав благоговейное облегчение от того, как напряжение медленно, атом за атомом, покидает её тело, словно тень, поглощаемая первыми лучами рассвета. Каждая мышца расслабилась, оковы тревоги спали, словно по венам разлился целебный бальзам. И тут же, мгновенно, словно по щелчку, она погрузилась в глубокий целительный сон, наконец обретя покой в объятиях забвения.

На следующее утро Эмили Кларк, как всегда, проснулась очень рано, ещё до того, как первые робкие лучи рассвета смогли пробиться сквозь плотные атласные шторы. Предрассветная тишина окутывала особняк, в дальних коридорах ещё