Последние стражи - Ольга Олеговна Пашнина

– Осталось понять, как найти убийцу балеопалов. Раз Лилит все еще получает магию, значит, это кто-то, у кого есть доступ к порталам архива. Кто-то из Мортрума. Только у нас не хватит стражей, чтобы его найти.

– Как хорошо, что судьба предусмотрела для Повелительницы ее стража. А ты еще отказывалась.

– Я?! Я отказывалась?! Эй, не наглей, это ты всю дорогу возмущался, что в качестве наследства папочка предлагает тебе статус моего секретаря. Я была вовсе не против. Так что ты придумал?

– А вот как раз к вопросу о наследстве. Ты забыла еще об одной способности, переданной Вельзевулом. Ты ведь можешь просто заглянуть к балеопалам и увидеть, кто их убийца.

Я нахмурилась. Сначала я не поняла, о чем говорит Дэв, а потом вспомнила: способность заглядывать в иные миры! Та магия, благодаря которой Вельзевул и создал текущий мировой порядок. Правда, сейчас он скорее мировой беспорядок, но способность от этого менее полезной не стала. Впрочем, более понятной – тоже.

– Но я никогда не заглядывала в миры специально, – с сомнением произнесла я.

Потом подумала и добавила:

– К тому же, чтобы мне увидеть лицо убийцы, какой-то балеопал должен пожертвовать собой.

– Жизнь бывает несправедлива, – фыркнул Дэваль. – А смерть – жестока. Они просили у Повелительницы найти убийцу? Просили. Они просили сделать это так, чтобы никто не умер? Нет. Хороший урок для Тордека.

– Так тоже делал Вельзевул?

– Нет. Так делали мы с братьями, когда родители требовали что-то, что нам не нравилось. Выполняли просьбу так, что лучше бы не делали.

Он умолк, с явной тоской посмотрев куда-то вдаль. Дэву тоже не хватало Самаэля. Как бы он ни злился, Самаэль был его старшим братом, а когда Вельзевул самоустранился от семейных обязанностей, был единственным, кого Дэваль хоть немного уважал.

– Идем, – позвала я. – Нужно обсудить с балеопалами план.

А потом останется всего один шаг… до Пангеи? Или нашего личного… Элизиума?

* * *

Ледяная вода приятно обволакивает мощное тело. Мощные толчки хвоста и плавников толкают меня вперед, сквозь глубинную тьму. Внутри меня бьется магия. Она дает жизнь каждой клеточке, каждому кусочку моего тела, сердца и души. Древняя, как сама Пангея, сила гонит вперед, к неизбежному перерождению.

Но даже древней магии не ведомо, что сегодня я умру.

– Сколько желаний тебе задолжали, Харон? – спросила я, когда нос лодки вошел во тьму, разделявшую Мортрум и мир балеопалов.

– Много, мисс Даркблум. Больше, чем душ в реке мертвых.

– Тогда в чем смысл? Почему ты продолжаешь просить желания?

Харон пожал плечами.

– Сложно наделять жизнь смыслом, когда нет ничего достаточно ценного, чтобы ради этого жить. Души в немагических мирах видят ценность в деньгах. Или в том, что можно купить на них. В любви. В удовлетворении своих потребностей. Во власти. Мортрум же подобных благ лишен. Чтобы не умереть со скуки, нужно наделять ценностью что-то самостоятельно.

– То есть тебе просто нравится таскать в Мортрум штуки с Земли, но для вида ты просишь за них желания?

– Ну почему же для вида. Желания порой приносят много пользы. И уж точно вносят разнообразие в серые будни Мортрума.

– Разнообразие… – эхом откликнулась я.

С момента самой первой смерти пожаловаться на скуку и однообразие я не могла. Каждый раз что-то новенькое да случалось. Но, если вдуматься, жизнь обитателей Мортрума и впрямь не отличалась разнообразием.

Дневной свет едва заметно пробивается на глубину. Я поднимаюсь, чувствуя, как вода становится теплее. Все внутри трепещет, как перед охотой. Но сегодня я – и жертва, и охотник.

Каково это: быть последним обреченным из своего рода?

Я представляю последнего смертного человека, не успевшего принять то самое лекарство от смерти, о котором так грезят души Земли. Что страшнее: быть единственным бессмертным или умирать, зная, что остальные будут жить вечно?

– Моя очередь? – спросил Харон.

– Что? – Я вынырнула из раздумий.

– Мы ведь коротаем путь за откровенной беседой. Я честно ответил на вопрос, теперь хочу задать свой. Можно?

Я пожала плечами. Все лучше, чем сидеть в тишине.

– Почему не Самаэль?

От неожиданности я поперхнулась воздухом.

– Извини?

– Я всегда считал, что Самаэль для вас – лучшая партия. Он умен, опытен, может направлять вас и сдерживать в моменты, когда эмоции берут верх. Дэваль же еще ребенок. Вы для него – первая любовь, не столько настоящая, сколько запретная и оттого яркая. Самаэль же мог бы ради вас пойти на многое.

– Люблю, когда кто-то рассуждает о чужих чувствах и судьбах. Самаэль мог бы пойти ради меня на многое, но пошел ради Лилит. И хоть с Самаэлем мы еще поболтаем, хватит с меня умных и опытных. Из-за них мы и оказались в этом дерьме. Так, теперь я. Что самое странное у тебя просили привезти с Земли?

Харон улыбнулся.

– Одна юная душа, распределенная в министерство стражем, попросила коньки.

– Так нечестно.

– А я, мисс Даркблум, и не образец честности и благородства. Но это, думаю, вы уже понимаете.

Его взгляд посерьезнел, и у меня по коже прошелся мороз. На секунду показалось, Харон прекрасно знал, для чего мы направлялись к балеопалам. И продолжал гнать лодку через темноту, с любопытством за мной наблюдая. Как будто не верил, что мне хватит решимости выполнить обещание, данное балеопалам.

– Зачем мы направляемся к балеопалам?

– Хочу предложить им сделку.

– Справедливо. Хотя я рассчитывал на то, что вам хватит смелости дать более подробный ответ.

– Балеопалы могут рассказать, как отправить Лилит обратно в ее мир. Или как прекратить влияние ее магии. Но взамен они хотят, чтобы я нашла того, кто убивает их. Того, кто поставляет Лилит сердца и магию балеопалов для того, чтобы она могла поддерживать свою власть.

– Разве Лилит нужны сторонние ресурсы, чтобы поддерживать власть?

– Моя очередь, – напомнила я. – Ты когда-нибудь любил?

– Нет, – без раздумий откликнулся Харон. – Понимаю, мисс Даркблум, что вам хотелось бы услышать другой ответ, но нет. В моем существовании были и страсть, и похоть, я испытывал восхищение и уважение, но никогда не понимал любви. Этим вы меня восхищаете. Ваша любовь многогранна. К Дэвалю – яркая и обжигающая. К мачехе – бережная и спокойная. К отцу – болезненная и выматывающая. Ко льду – чистая. Для тех, кто никогда любви не испытывал, вы – воплощенное безумие, непонятная угроза.

– И для тебя?

– Никогда не считал вас угрозой.

Впереди сквозь темный туман показались очертания знакомых скал.

– Но всегда знал, что если однажды мое существование и оборвется, то по вашей воле.

– С чего ты взял, что я захочу