Розовая пантера - Ольга Егорова

Анна Сергеевна как-то грустно вздохнула, накрыла ладонью тонкую кисть Людмилы, ничего не сказала. Выпили по две чашки чая, и Людмила снова ушла, в этот раз не спросив уже: можно?..

Остаток вечера они не разговаривали, разойдясь по своим комнатам. Алексей чувствовал себя как-то неуютно, не давала покоя непонятно откуда взявшаяся обида на мать. Он ведь расшифровал ее с полуслова, с полувзгляда. Снова затосковала, как когда-то давно, по семье, по несостоявшимся до сих пор внукам. Не выдержал, отложил в сторону начатую книгу, вошел к матери в спальню. Она лежала на кровати с газетой в руках.

— Какие новости в мире, мама?

— Много новостей. В мире все время что-то происходит, — ответила она не глядя.

— Мам, скажи, что случилось-то?

— Случилось? Ты о чем?

— О том. О твоем плохом настроении, об этих взглядах тоскливых… Знал бы, что она так на тебя подействует, — на порог бы не пустил.

— Ну что ты, Леша. Она хорошая девушка, ты же знаешь, она мне всегда нравилась. Жалко ее.

— Жалко? Да почему ее должно быть жалко?

— Одинокая она. А хорошая девушка не заслуживает одиночества.

— Так не вечно же одинокой будет. Выйдет рано или поздно замуж, кучу детей нарожает…

— Не выйдет она замуж.

— Да почему?

— Да потому что ты ее не пускаешь.

— Мама, — рассмеялся Алексей, — слушай, ты никогда не пробовала любовные романы писать? Или сценарии для каких-нибудь сериалов? У тебя бы отлично получилось: ты умеешь очень тонко чувствовать все эти сопли и слюни на пустом месте.

— Ладно, Алексей. Иди спать, поздно уже.

— Ну вот, обиделась… Все кругом хорошие, один я плохой. Угораздило же меня на свет родиться…

— Дело не в том, что ты плохой, и никто тебе этого не говорит. Только разве ты не видишь — она ждет? Все время, столько времени уже ждет…

— Чего она ждет? У моря погоды? Скажи, в чем я виноват?

— Ты ни в чем не виноват. Только я думаю, если ты к ней никаких чувств не испытываешь, если не видишь никакого будущего у этих отношений, так и сказал бы, и не нужно было снова…

— Да какое будущее? Какие отношения, мама? Встретились случайно вчера, зашли, посидели, она сегодня опять пришла, я ее и не звал, между прочим…

— Не случайно, — ответила Анна Сергеевна, отложив в сторону газету. — Совсем, Леша, не случайно.

— А как же? — опешил Алексей от такого поворота событий. — Судьба нас свела, что ли?

— Не судьба никакая. Это я.

— Ты?

— Ну что ты так смотришь… Она позвонила днем, спрашивала про тебя, говорила… Много чего говорила. Сказала, что хочет тебя увидеть, только прийти не решается. Вот я ей и посоветовала устроить эту случайную встречу возле магазина. Я же знала, что ты после работы в магазин пойдешь за продуктами…

— Мама! — Алексей просто за голову схватился от всего этого. — Зачем? Я не понимаю — зачем?

— Я подумала: может быть, ты…

— Знаешь что? Ты уж определись как-нибудь. — Он прямо-таки взорвался. — То за сахаром меня посылаешь, который не нужен, — или забыла уже, всего-то несколько месяцев прошло, то встречи мне какие-то романтические возле магазина организовываешь. Мам, не пора ли успокоиться? Жизнь идет своим чередом, нам знать не дано, что будет дальше. Могла бы догадаться, что ничего хорошего из этого не получится!

— Но почему? — спросила она мягко, с робкой надеждой в голосе.

— Да потому, что не люблю я ее, мама! Не люблю и не любил никогда! Неужели это не понятно?

— Так и будешь, — вздохнула она, опустив глаза, — так и будешь всю жизнь смотреть на эту свою картину?

— Буду, — разозлившись еще сильнее, ответил он почти грубо. — Буду смотреть. На эту свою картину. Мое дело, моя жизнь, моя картина!

И вышел, хлопнув дверью. Долго не мог уснуть, ворочаясь в кровати. Решил на следующий же день позвонить Людмиле и прекратить все эти «пузыри и сопли», взявшиеся из ниоткуда, на пустом месте возникшие.

Позвонил, как и обещал себе, на следующий же день. Но поговорить не смог: трубку никто не взял. В этот вечер Людмила не пришла, и на следующий день тоже. Пришла только через неделю, в пятницу вечером. На пороге ее встретила Анна Сергеевна. Алексей вылетел из комнаты, собираясь сказать все как есть. Но увидел радостное, почти счастливое лицо матери и не сказал ничего. Сидели опять втроем на кухне, пили чай, смеялись чему-то. Людмила задержалась — нехотя одевшись, он пошел ее провожать, посадил в такси, но так и не произнес почему-то этих слов: не приходи больше. Подумал: может, сама догадается, почти сразу забыл о ней и не вспоминал до тех пор, пока она не пришла снова.

Эти нечастые ее визиты Алексея в общем-то не напрягали — если бы не укор в глазах матери, он и не задумывался бы ни о чем. Жил бы себе спокойно дальше, смотрел на портрет на стене, ходил бы на работу, книжки бы читал, в баре иногда посиживал все с тем же бессменным приятелем Андреем, все в том же баре, «Вавилоне»…

Как-то, вернувшись с работы домой, Алексей застал его у себя в комнате. Андрей сидел, бесцеремонно положив ноги прямо на письменный стол и не отрывая взгляда от противоположной стены. Той, на которой висела картина.

— Привет, Андрюха.

Тот даже не услышал.

— Медитируешь?

— Слушай… — Андрей наконец повернулся к нему, и по его знакомым темно-карим глазам пробежала какая-то незнакомая тень. — Это ты рисовал?

— Нет, не я. Клод Мане прислал-таки подарочек с того света.

— Ты рисовал? — Чувство юмора его приятель в тот вечер утратил напрочь.

— Ну я, кто же еще? У нас тут больше никто этим не занимается.

— Дурак ты, значит, Прохоров, — прореагировал весьма оригинальным образом приятель на его ответ.

— Это еще почему?

— Потому что кирпичи кладешь на стройке.

— Нормально, между прочим, кладу. Ровно получается, еще ни один кирпич не пожаловался.

— Потому что жизнь свою ты этими кирпичиками закладываешь. Сам себе гробницу возводишь, вот что я тебе скажу.

— Да хватит тебе нудить, в чем дело, скажи?

— В том, что тебе рисовать надо, Прохоров. Рисовать, а не кирпичи на стройке укладывать.

Алексей, вздохнув, опустился на диван напротив.

— Кто бы этого не знал. Только сам же прекрасно понимаешь, что все это пустые разговоры. Жизнь, Андрюха, — вещь материальная. Тебе что, правда понравилось?

— Это люди должны видеть. А она висит тут у тебя на стенке, как постер какой-нибудь из журнала, кнопками, дурак, прикрепил.

— Да оставь ты, ради Бога. Сам же сколько времени пытаешься выставку себе пробить — не такое уж это и легкое дело, приятель. Люди, говоришь, должны видеть.