Её звали Лёля - Дарья Десса

внутри нет никого, а я тут трясусь от страха», – подумал и осторожно попытался приподнять половинку крышки. Она, к моему удивлению, легко поддалась. Затем вторая, и сразу в нос ударил всё тот же странный запах, который я уловил раньше. Глянул я потихоньку вниз, а когда рассмотрел, что там внутри, кубарем покатился с танка, больно шмякнувшись об землю. Выронил гранату и винтовку, потом вскочил и хотел было удрать, но вспомнил: оружие терять нельзя! Трибунал!

Схватил своё военное имущество и помчался обратно что было сил. Увиденное внутри танка всё ещё стояло перед глазами. Ужас пронизывал моё тело, пока я не оказался среди своих. Увидев моё перепуганное лицо, один из артиллеристов спросил:

– Эй, Коля, ты чего такой? Чего увидал?

– Там… Там… – не мог я выговорить, только рукой показывал.

– Не трясись ты! – резко сказал боец, приводя меня в чувство. – Говори, ну!

– Они все там… остались, – сказал я, стараясь не стучать зубами. Трясло, как от холода. Знаю, это адреналин.

– А, вон чего, – равнодушно сказал боец. – Ну, бывает. В первый раз увидел, что ль?

Я кивнул. Артиллерист похлопал меня по плечу.

– Ничего, парень. Привыкнешь. А с виду вроде ты взрослый, опытный, – он пожал плечами.

– Ну, как сходил? – спросил старшина, подходя со стороны.

– Мертвяков он там увидел, – сказал за меня артиллерист. – Испугался очень, но вроде портки не обмочил, – и парни тихонько засмеялись.

– Документы не взял? – спросил Исаев.

Я мотнул головой.

– Виноват…

– Ладно, хрен с ними. Наши будут отходить, может, заберут. Ну, а нет, да и… – он махнул здоровой рукой. – Так, всё. У нас приказ. Перевезти орудие на левый фланг батальона. Отсюда туда – два километра. Давай, Коля, – он похлопал меня по пыльному плечу. – Вези. Дорогу покажем.

Я забрался на лошадь, и передок тронулся. Рядом шёл Исаев, он стал моим проводником. И пока ехали, я вспоминал увиденное. Там, в башенке танка, лежал немецкий офицер. Его голова была запрокинута, и он остекленевшими глазами смотрел наверх, словно хотел выбраться. А тот запах – это был запах крови и смерти. Не знаю, как вышло, но он внутри стоял очень густой. Кажется, один из снарядов пробил броню, и осколки разлетелись во все стороны, убив весь экипаж. Но убеждаться в этом я не стал – слишком страшно.

Зато теперь ехал и думал, что вот и настала моя пора воочию убедиться, как выглядит настоящая война. Не киношная, где искусственная кровь льётся рекой. Не компьютерная, где она искусно нарисована. А самая реальная, с запахами, которые словами не передать. Я пытался вспомнить, из скольких человек состоит экипаж Т-3. Но так и не смог. Кажется, в советском Т-34 четыре. Ну да, сериал же был польский – «Четыре танкиста и собака». А у немцев? В любом случае, они все мертвы. Не понарошку, и остались там… Я даже обернулся, но мы отъехали слишком далеко, чтобы увидеть – всё поглотила ночная тьма.

Глава 47

Лето 1942 года выдалось жаркое, душное. Редкие дожди прошли еще в апреле, в мае их было всего два, и на большой фруктовый урожай рассчитывать не приходилось. Астраханский край и так засушливый, а тут еще и это. Хорошо, половодье было обычным, обильным то есть, и все протоки, что тысячами устремляются от Волги к Каспию на юге области, оказались переполнены водой.

Раз пришла большая вода, значит, будет много рыбы. Хотя бы это радовало местных жителей, и с ними надежды разделяли многочисленные беженцы, которых весной и особенно в начале лета 1942 года буквально с каждым днем становилось всё больше: фашисты давно прорвались с Крыма на восток, прошли Кубань и Ставрополье, достигли Северного Кавказа.

Теперь всем стало понятно: гитлеровцы тянут свои лапы не только к нефтяным скважинам возле Баку. Не только мечтают захватить две крупные житницы – Кубань и Ставрополье. Они хотят перерезать Волгу, и тем самым отсечь от России огромную территорию от излучины Дона до устья реки Урал. Но сделать планируют это так, чтобы наверняка, и не приходилось вести упорные бои в излучине между Волгой и Ахтубой. Единственное же место, где сходились вместе две реки, было под Сталинградом.

Тревожное жаркое лето 1942-го запомнилось астраханцам еще и первыми бомбежками. Фашисты налетели на нефтебазы на Волге, которые были перевалочными пунктами для бакинской нефти. Сюда ее везли танкерами и баржами из Азербайджана, затем сливали в огромные цистерны, а после отправляли по железной дороге на север. Сам город немцам был без особой надобности: крупных военных частей здесь никогда не бывало, разве что гарнизон.

Но пойди, отыщи его среди тысяч деревянных и каменный строений древнего города. Да еще все объекты тщательно замаскировали. Хотя был один, который никуда не спрячешь – Успенский кафедральный собор, про который во время приезда в город еще царь Петр сказал, мол, нет более лепотного храма во всем его государстве. Вот на него фашисты и ориентировались. И хотя сам собор взрывать не собирались, – ориентир слишком хороший, самый высокий в Астрахани объект, – нефтебазы и железнодорожные магистрали бомбили нещадно.

Если бы не зенитчики, кто знает, чем бы всё закончилось? Но и так с замиранием сердца смотрели горожане и беженцы, как над Волгой высоко в небо поднимаются громадные клубы черного дыма. То полыхала нефть и огненными ручьями вливалась в великую русскую реку. Но стоило стервятникам Геринга улететь, как рабочие приступали к восстановлению порушенного.

1 июня Лёле оставалось учиться на курсах еще четыре месяца. И чем страшнее становилось в городе, чем ближе двигался к Волге фронт, тем сильнее она рвалась в бой. Туда, где стреляют, где бомбят, где свистят пули и осколки. Она уже тайком ото всех, то есть от семьи и Тёмы, бегала с девчонками с курсов в военкомат с заявлением. Требовала, просила, умоляла. Хором они говорили, что им скорее надо туда, на фронт. «Родина в опасности, как вы не понимаете, товарищи военные?!» – кричали девчонки тонкими голосами.

Но один седоусый майор, повидавший жизнь, уже в почтенных годах – ему лет пятьдесят было, сказал, глядя на Лёлю и ее подружек:

– Эх, девоньки. Сидели бы лучше вы дома. Вам еще детишек рожать, а вы смерть ищете.

– Не смерть, а жизнь! Родину хотим защищать!

– Успеете, – тяжело вздохнул майор. –