Её звали Лёля - Дарья Десса

– Ну да. Только это ничего не меняет! – воскликнула Лёля, как самая бойкая.

– Еще как меняет, – свой тон с отеческого военный сменил на суровый, офицерский. – Красной Армии нужны специалисты, а не такие, как вы, неумехи необученные!

– Но мы…

– Молчать! – вдруг рявкнул майор, вскакивая из-за стола. – Смир-р-р-но! Кру-у-гом! Шагом а-арш!

Девчонки, повинуясь приказу, хотя сами еще были одеты в гражданские платья, развернулись и, стараясь чеканить шаг, вышли вон. Потом разбрелись по домам, огорченные. Но не сломленные. Лёля всем сказала: «Ничего! Через пару дней придем снова!»

Но и потом, едва их носики сунулись через порог его кабинета, военный рявкнул, чтобы даже не думали свои заявления ему давать. А чтобы понятнее было, непечатно выругался очень грубыми словами. Не в адрес девчонок, конечно. Так, от тоски. «Наверное, – решила Лёля, оправдывая поведение офицера, – ему тоже очень воевать хочется, а не берут. Старый уже».

Когда над городом надрывались сирены, предупреждающие о налете вражеской авиации, и вдалеке начинали яростно хлопать зенитные орудия, Дандуковы спешно покидали свой маленький деревянный домик. Но бежать в бомбоубежище смысла не имело: ближайшее находилось в подвале школы, а ты пойди, преодолей эти несколько километров, когда так страшно, что ноги подгибаются.

Потому они просто шли в сарайчик, построенный на краю двора, и спускались в неглубокий погреб, предназначенный для хранения всяких закаток с закрутками. Его собственными руками ещё Алексей смастерил несколько лет назад. Правда, хотел сделать глубже, но соседи, люди старые, подсказали: не надо, здесь слишком близко подпочвенные воды. По весне станет твой погребок превращаться в колодец.

Здесь они сидели вчетвером при тусклом свете свечи («летучую мышь» не брали, чтобы не задохнуться керосиновым угаром) и ждали, пока закончится очередной налет. Бывали они не так уж часто, но всякий раз, когда прилетали фашисты, земля мелко вздрагивала от ударов их тяжелых бомб. Ведь не только одни нефтебазы и железные пути они старались уничтожить. Иногда пикировали на отдельно стоящие на рейде Волги суда, груженые всем, что страна поставляла на фронт. С юга везли на север лошадей, баранов, верблюдов, хлопок, шерсть, фрукты, а также оружие, боеприпасы, личный состав различных частей, которых перебрасывали спешно из Средней Азии поближе к фронту.

Всё это немцы тщательно старались уничтожить, но пока всё их внимание было сосредоточено на других рубежах, потому до Астрахани долетали не целые армады самолетов, а редкие стервятники. Чаще всего прилетали, чтобы провести разведку, сбросить несколько бомб, пострелять из пушек и пулеметов и убраться поскорее, чтобы зенитки не расчихвостили и пух и перья. А такое было, и не раз. Лёля с Тёмой бегали на один из городских пустырей, где специально для горожан выставили за красными флажками гитлеровский «Focke-Wulf», вернее то, что от него осталось после падения в степи. В народе говорили, что летчики успели выброситься на парашютах, но далеко не ушли: прибыл патруль, и всех схватили.

Глядя на обломки самолета, его покореженный, разорванный во многих местах фюзеляж, Лёля злорадно думала о том, как ежесекундно на фронте превращаются в руины многие такие же вот германские стервятники. Как рушатся они с небес, втыкаясь в землю тупыми мордами, и взрываются, и разлетаются на куски, и полыхают, изрыгая в небо черный дым. А рядом с ними так же охвачены пламенем их танки и бронемашины, вокруг валяются тела убитых, и едкий мерзкий дым исходит от их простреленных серо-зеленых шинелей.

– Лёлечка, что с тобой? – спросил Тёма, осторожно прикоснувшись к плечу девушки. – Ты вся побледнела. Хорошо себя чувствуешь?

– Со мной всё в порядке, – жестко ответила было девушка, но тут же сменила тон. – Прости, представила, как эту нечисть германскую с нашей родной земли вычищаем.

– Опять в бой рвешься, воительница ты моя, – ласково сказал Тёма.

– А ты – нет? – глаза Лёли стали колючими и холодными.

– Да, я тоже. Но в армии нужны специалисты, понимаешь. И чем их больше, тем лучше мы станем воевать, – невозмутимо ответил парень. – Сама подумай: от кого там больше пользы: от парня, который вчера винтовку в руки взял и орудует ей, как палкой, или опытный воин, прошедший обучение? Фельдшер, умеющий только перевязывать, или полевой хирург?

– Да слышала я это уже. Много раз. Спорить не буду, – сказала недовольно Лёля. – Пошли уже.

Неделя шла за неделей, срок обучения заканчивался. И вот однажды случилось с Лёлей то, чего она так ждала, но не почти уже не верила, что будет так скоро. Их построили во дворе средней школы, где они учились на санинструкторов – сорок шесть девчонок в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет. К ним вышла командир, пожилая женщина лет сорока пяти, подтянутая, в форме военврача, и сказала:

– Товарищи вольноопределяющиеся! Все вы знаете, какая нынче обстановка на фронте. Красной Армии нужны медработники. Надо спасать наших товарищей, которые гибнут на полях сражений. Кто хочет вступить в ряды РККА, чтобы с оружием и медицинскими инструментами в руках защищать нашу советскую Родину – шаг вперед.

Все сорок шесть человек в едином порыве шагнули. Лёля была среди первых.

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу! – Пронеслось над зданием, гулко отразившись от стен.

Сразу всех построили и повели в военкомат. Идти пришлось довольно далеко, и девчонкам, обутым в основном в летние туфельки, этот путь дался нелегко. Но они, натирая кровавые мозоли, терпели. Их завели во двор военкомата, расположили и сказали заходить по два человека вон в ту дверь. И так получилось, что вошла туда Лёля человеком гражданским: в простеньком ситцевом платье в цветочек и туфельках на низком каблуке, с длинной косой. А вышла в грубой военной форме: юбке, гимнастерке, сапогах на два размера больше с запихнутыми поверх ступней портянками (наматывать их никто пока не научил), с вещмешком и, самое главное, стриженая под мальчишку.

Сама об этом попросила девушку, которая всех стригла. «Покороче», – сказала ей. И пока та орудовала ножницами и ручной машинкой, глянула на пол и ахнула: он был густо усеян длинными женскими волосами всех цветов. Парикмахеры ходили в них по щиколотку. И косы тут были, и «хвосты», и подлиннее, и покороче. Девчонки прощались со своей красотой кто со слезами на глазах, а кто, как Лёля, закусив губу до боли. «Так будет лучше, – убеждала она себя. – Где