Агония - Саманта Тоул

Мойре понравилась другая картина, которую я принесла. Это был слегка абстрактный портрет красивой женщины. Совсем другой, чем картина с Аресом и мной.

Женщина на картине не была вдохновлена кем-то из тех, кого я видела. Это было прямо из сердца. Недавняя картина, написанная всего несколько дней назад.

Женщина ожила, но ее глаза закрыты. Выражение ее лица тоскливое, болезненно печальное, и абстракция передает ее чувство полного одиночества.

Да, я полностью отдаю себе отчет в том, что женщина на картине отражает мои чувства прямо сейчас.

Но это и есть искусство. Это отражение наших самых сокровенных желаний, потребностей и чувств. Оно эмоционально и беспорядочно. Прямо как жизнь.

И Мойре это понравилось.

Она сказала, что ей нравится контраст в моей способности рисовать, и сразу же предложила мне выставиться. И вот что: у нее была вакансия продавца на этаже галереи, и она спросила, не заинтересует ли меня эта работа.

Я сказал:

—Да, черт возьми!

Когда я вышла из галереи, первым, кому я хотел рассказать об этом, был Арес.

Потом я вспомнила.

Я замерла на мгновение, не зная, что делать.

Но мне хотелось кому-то рассказать, поэтому я позвонила папе и сообщила ему хорошие новости.

Он был очень рад за меня. Он спросил, не хочу ли я приехать домой, чтобы отпраздновать, и я согласилась.

Ведь мне больше не с кем праздновать.

Итак, я в такси на пути к отцу.

Но сначала мне нужно сделать остановку.

Мне нужно кое-что сделать.

Я выхожу из такси возле штаб-квартиры и тренировочного центра «Нью-Йорк Гигантс», заплатив водителю за проезд. Решаю не просить его подождать, пока я зайду внутрь, а вызвать другое такси, чтобы оно отвезло меня к отцу.

Я держу картину под мышкой. Она завернута в пузырчатую пленку для защиты и покрыта коричневой бумагой. После выхода из галереи я сначала поехала домой, чтобы завернуть ее, а потом направилась сюда. Я не хотела выставлять ее на всеобщее обозрение.

Уже поздно, но еще светло. Я машу Джошу, ночному сторожу, и прохожу внутрь. Поскольку сейчас нерабочее время, главная дверь заперта, поэтому мне нужно ввести код ключа, чтобы попасть внутрь.

В здании царит жуткая тишина, как обычно в это время суток. Я бы удивилась, если бы здесь вообще кто-нибудь был. Слава Богу, что все лампы еще горят, иначе я бы развернулась и пошла обратно.

Я не очень-то храбрая.

Примером может служить тот факт, что я здесь, чтобы оставить картину в раздевалке для Ареса, а не отнести ее в его квартиру.

Я иду к раздевалке, мои каблуки громко цокают по полу. Когда дохожу до раздевалки, я протискиваюсь в дверь. Здесь тоже горит свет. Я вхожу внутрь, позволяя двери закрыться за мной.

Я подхожу к шкафчику Ареса и ставлю картину на пол, прислонив ее к скамейке, на которой стоят его бутсы.

Я просто стою здесь некоторое время, глядя на футболки его команды, эмоции переполняют меня, вспоминая тот самый момент, когда я встретила его.

Здесь. Я, полуголая, мокрая и согнутая на этом самом месте.

С тех пор так много изменилось.

Он ненавидел меня. Он любил меня. Он не доверял мне.

Я делаю шаг вперед, ближе к его висящей одежде, и его запах омывает меня, как ветерок в теплый летний день, заставляя меня тосковать по нему. Он вызывает такие прекрасные воспоминания, что в этот момент трудно вспомнить, почему мы больше не вместе.

Я слышу стук двери позади меня. Я поворачиваюсь, а там он.

Арес.

Стоит перед дверью в душевую. Волосы мокрые, по груди стекают капельки воды. У него все еще щетина, которая уже на пути к бороде. Глаза темные, как будто сон дался ему нелегко. Полотенце повязано вокруг его талии.

Он выглядит так красиво, что это причиняет боль.

Прошло чуть меньше недели с тех пор, как я видела его в последний раз, но сейчас мне кажется, что прошли годы.

Страстная тоска пронзает меня, и я хочу пойти к нему.

Но я не могу.

Поэтому я поджимаю пальцы ног в туфлях, оставаясь на месте.

—Привет,— тихо говорит он, выглядя грустным и неуверенным одновременно.

—Привет.— Я улыбаюсь, но на лице отпечаталась грусть.— Я не знала, что здесь кто-то есть,— говорю ему.

—Я остался, чтобы потренироваться. Я только что закончил и принял душ. Что очевидно,— говорит он, кивая на свое полотенце, насмехаясь над собой.

Между нами наступает тишина. Тишина, которой когда-то давно никогда бы не было.

—Как… ты?— тихо спрашивает он.

—Я… в порядке. А ты?

Он пожимает плечом.

—Я…— Его глаза закрываются, и он испускает вздох, такой мучительно мрачный, что мне хочется плакать. Его взгляд переходит на мой.— Полная искренность?

Я прикусываю губу и киваю.

—Не очень. Я… скучаю по тебе.

Как я не заплакала в этот момент, я никогда не узнаю. Я обхватываю себя руками.

—Мне жаль.