Мой профессор - Р. С. Грей

— Сколько ему лет? — спрашиваю я, хотя у меня есть предположение. — Я знаю, что он начала 1800-х годов.

Мой взгляд блуждает по внешнему виду: первый этаж, который в этих старых зданиях является несущим, сделан из толстого известняка, чтобы поддерживать три этажа из красного кирпича над ним. Сверху таунхаус увенчан мансардной крышей во французском стиле. Каждое окно и входная дверь украшены продуманным симметричным орнаментом, что является обязательным требованием для старой федералистской архитектуры.

— Он был построен в 1810 году, что говорит о многом, если учесть, что Парк-стрит была официально проложена только в 1804 году и первоначально называлась Парк-Плейс.

Удивительно.

— Кто его спроектировал?

— Чарльз Булфинч.

Мои глаза расширяются, и впервые я могу оторвать взгляд от дома, чтобы посмотреть на профессора Барклая. Он стоит чуть в стороне, давая мне возможность полюбоваться домом.

— Он проектировал Капитолий штата Массачусетс.

Он кивает, пытаясь скрыть злорадную улыбку.

— Среди прочих выдающихся зданий. Хочешь экскурсию?

— Да, я хочу экскурсию… — дразняще бормочу себе под нос.

Он прячет усмешку, качая головой, и приглашает меня подняться на крыльцо.

С того момента, как мы входим, становится очевидно, что профессор Барклай уделяет огромное внимание деталям. Никто не хочет жить в доме, построенном в 1810 году, где сохранилась каждая оригинальная пылинка. Оставьте это музеям. Целью профессора было создать искусное сочетание старого и нового, отдавая дань уважения прошлому, и одновременно привести дом в соответствие с современностью, и он с ней справился.

В каждой комнате сохранилась оригинальная столярная отделка, но она была обновлена. В главной гостиной обшитые панелями стены и богато украшенная лепнина в виде короны выкрашены в белый цвет. Оставлен оригинальный камин, обугленные кирпичи которого придают деревенский шарм светлой белой комнате. Удобные кресла окружают журнальный столик из железа и камня, на котором лежат предметы, так и просящиеся в руки: поднос с римскими гравюрами, надежно спрятанный за стеклом, книга о Пикассо, которую любовно носят. В углу комнаты на изящном подиуме возвышается бюст в греческом стиле. Насколько я знаю, это оригинал или ранняя римская копия.

Мы переходим из комнаты в комнату, и с каждым шагом я все больше влюбляюсь в этот дом. Здесь сочетаются предметы антиквариата с новой мебелью и современными произведениями искусства.

Очевидно, что он очень заботится о своем доме. Это, пожалуй, самое далекое от холостяцкой берлоги, что я когда-либо видела, и я говорю ему об этом, как только мы заканчиваем наш обход и возвращаемся на кухню на первом этаже.

Это самая обновленная комната во всем доме. Здесь есть изящная бытовая техника, мраморные столешницы и абстрактная картина с концентрическими кругами, которую я узнаю, но не могу определить.

Профессор Барклай достает две бутылки «Ла Круа» из холодильника для напитков, спрятанного под кухонным островом, и пододвигает одну мне, когда я забираюсь на табурет.

— Некоторые вещи я унаследовал от своих прабабушек и прадедушек, хотя мне действительно нравится охотиться за вещами, когда я нахожу время в Европе.

— Конечно. А кому бы не понравилось? Знаете, я выросла в историческом доме, — говорю я, прихлебывая воду. — Но ничего похожего на этот.

— Расскажи мне. О своем детстве.

Он опирается на локти, и я борюсь с желанием поерзать.

— О… ну, я выросла в Шотландии. Вы знали об этом?

Кажется, он с трудом сдерживает улыбку, когда отвечает:

— Нет, Эмелия. Я почти ничего не знаю о тебе, по крайней мере, ничего о твоем прошлом.

Я киваю.

— Ну, при разводе моей матери с Фредериком ей досталась поместье в Шотландии под названием замок Данлани. Это викторианский замок, построенный в 1228 году.

— Ты шутишь.

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Это правда. Однако умерьте свои ожидания. Это место было лачугой, когда она его купила, и сейчас это лачуга. Как только они развелись, с деньгами стало туго. Ее планы по его восстановлению были уже неосуществимы.

— Но вы все равно там жили?

— Да. Мы закрыли большую часть дома и жили в основном в западном крыле. В доме не было центрального отопления, но было электричество, а водопровод провели еще до того, как мама переехала. В доме достаточно современных удобств для жизни. Правда, посудомоечной машины не было, и стирать приходилось в умывальнике на улице.

Кажется, его это забавляет, поэтому я продолжаю.

— Мать осталась там после того, как я уехала в школу-интернат в Англии. Я приезжала туда на выходные и оставалась всякий раз, когда у нас были длительные перерывы.

— И кто теперь заботится о доме?

Я опускаю взгляд на свой напиток.

— Никто. — Невозможно не почувствовать волну грусти по поводу этого. — Там был садовник, мистер Пармер. Время от времени он проверяет для меня состояние дома, хотя почти десять лет никто ничего не улучшал.

— Ты не думала о продаже?

Мои глаза расширяются в тревоге.

— Нет. Никогда. Это мой дом… место рождения всех детских воспоминаний, которые мне дороги. Кроме того, у меня есть планы. — Я набираюсь смелости посмотреть на него. — Хочу в конце концов завершить реставрационные работы, начатые моей матерью.

— Итак, Данлани — это место, где зародился твой интерес к сохранению архитектуры, — заключает он.

Я киваю.

— А как насчет вас? Вы выросли в историческом доме?

Он улыбается.

— Даже близко нет. Мои родители живут в недавно построенном поместье на винограднике в Калифорнии. Родители владеют винодельней… помимо всего прочего.

Услышав это, все больше кусочков головоломки встают на свои места: его привилегированное воспитание, связь с семьей Мерсье, способность посещать школу, подобную Сент-Джонсу.

— Полярные противоположности, — говорю я, пытаясь пролить свет на то, что мы происходим из двух совершенно разных миров. — Я не думаю, что вы стирали свои трусики в умывальнике.

Он смеется и качает головой.

— Нет.

Не могу поверить, что сижу здесь и веду непринужденную беседу с профессором Барклаем, когда совсем недавно он шептал мне на ухо мрачные слова. Трудно совместить в нем обе стороны: мужчину в этом прекрасно обставленном доме, где каждая ваза идеально расставлена, каждая картина продуманно развешана, и человека, который скорее злодей, чем герой, и тянет меня в направлении, которое я боюсь исследовать.

— Я хочу знать больше, — говорит он, прислоняясь спиной к стойке напротив меня и скрещивая руки.

Я облизываю губы.

— О чем? Данлани?

— Да. О твоей школе-интернате. Все, что ты хочешь мне рассказать.

— Ну, моя школа-интернат была хорошей, но это был не Сент-Джонс, скажем так.

— Твоя мать была американкой?

— Да.

— Так и где же ее семья?

Разве это не вопрос на миллион долларов?

— Кажется, у меня есть тетя