Ее кровь, его тьма - Лира Алая

— Ты жива… слышишь? Верна, дыши… — Его губы касались моего лба, щёк, губ.

— Прости. Прости, я ушёл. Я обещал быть рядом, но ушёл. Он осторожно притянул меня ближе, укутывая в свой плащ, словно ребёнка.

— Прости… — снова повторил он, и голос сорвался почти на шёпот. — Прости меня, сладкая. Я не должен был тебя оставлять.

Я подняла руку, дрожащую, как у больного, и коснулась его лица. Мне было трудно дышать, но внутри жила какая-то кристальная ясность, почти блаженство. Я вдруг поняла, что больше не могу молчать.

Что если не скажу это сейчас — потом может быть поздно. Я уже могла потерять этот шанс.

Я так долго не говорила этих слов. Зачем — если чувства и без того жгут изнутри, если они прекрасны сами по себе? Не важно, что он ответит. Не важно, что подумает — правда это или действие яда. Главное — что я чувствую. Что я жива. Что люблю.

— Я люблю тебя, — выдохнула я тихо, почти не веря, что сказала это вслух.

Он остановился на секунду, словно дыхание замерло между нами. Его взгляд встретил мой, и я увидела в этих глазах не ледяную власть, не осторожность — любовь. Та самая, что не требует подтверждений. Та, что делает слабым даже самого сильного.

— И я люблю тебя, — произнёс он глухо, будто эти слова вырвались из самой глубины его существа. Он коснулся моих губ. — Слышишь? Поэтому останься.

Он целовал меня в губы — настойчиво, с жадностью, будто хотел вернуть мне дыхание, жизнь, душу. А я плакала. Слёзы текли, смешиваясь с его поцелуями, и я не знала, откуда в них столько света. Сил улыбнуться уже не было, но внутри всё заполняло чувство, что я — дома. Что я нужна ему. Что я не просто женщина рядом, а кто-то очень важный.

Он стирал мои слёзы пальцами, повторяя шёпотом слова любви, словно заклинание, возвращающее меня к жизни. И я чувствовала — с каждой его фразой во мне что-то исцеляется, расправляется, оживает. Все шрамы, страхи, боль — растворялись в этих простых словах: Я люблю тебя.

Силы покидали меня, я слишком устала и хотела спать. Мир вокруг постепенно растворялся, превращаясь в прозрачное марево, где звуки становились мягче, дыхание — глубже, а веки тяжелели. Каждая клеточка тела будто плавала в тепле, которое исходило от него. Но прежде чем я окончательно ушла в сон, во мне оставалась едва заметная дрожь — не от холода, а от осознания того, как близко я была к краю. И как сильно он боролся, чтобы вернуть меня.

От этого я вцепилась в его рубашку, прижимаясь сильнее.

— Не оставляй меня, пока я сплю, — еле выдавила я из себя. Голос дрожал, будто я всё ещё тонула где-то в холодной глубине, и только он тянул меня вверх.

— Теперь уже никогда, любимая, — его голос звучал ниже, чем обычно, и в нём чувствовалось обещание, которое не дают напрасно. И, чувствуя его нежный поцелуй, я поддалась сладкому забвению, скользнув в темноту, где всё ещё звенело эхо его слов.

****

Я не могла говорить, только смотрела на него, пытаясь понять — это сон? Мир возвращался медленно, будто я выныривала из глубины сна на поверхность. Первым я ощутила тепло — не своё, а его. Затем дыхание. Затем — тяжесть реальности, сладкую и больную одновременно. Его губы касались моей кожи, горячие, живые. Этот жар был доказательством, что он здесь, рядом, а не во сне.

Я хотела сказать что-то, чтобы успокоить его. Ведь я только что умерла на его руках, что уже случалось с ним когда-то. Но из уст вырвался только хрип. Воздух разрезал горло, как стекло, и я лишь слабо дернула пальцами, будто пытаясь коснуться его лица.

Он осторожно притянул меня ближе, укутывая в одеяло, словно ребёнка. Его руки были бережны, почти нереально ласковы, и от этого я снова ощутила, как по телу проходит волна жара, и слёзы, теперь — тёплые, живые. Я ощущала его волнение в каждом движении. Их было слишком много, как у обычного человека. Тогда как обычно он просто наблюдателен — спокоен, собран, холоден. Сейчас же он будто разучился владеть собой.

— Мне снился кошмар, — сказала я шёпотом. Голос был слаб, и попытка поднять голову отозвалась болью, будто внутри кто-то сжал моё сердце. Я рухнула обратно ему на грудь. Он гладил мои волосы, как будто хотел стереть остатки ужаса, прикасаясь к ним так, словно каждая прядь могла рассыпаться.

— Боюсь тебя огорчать, любимая. Но это был не сон. Слова эти впились под кожу, и я вдруг ощутила, как жар прошёлся, обмурашивая каждую клеточку моего естества. Любимая? Я смутилась от такого откровения, будто впервые услышала слово, которого ждала целую вечность. Оно согревало, но и жгло, как солнце после долгой зимы. Тут же вспомнила, что не всё из моих воспоминаний было кошмаром. Где-то между страхом и болью был свет — его голос, его руки, его взгляд.

Я поднялась, облокачиваясь на руку. Меня не остановило даже лёгкое головокружение. Всё тело было тяжёлым, но жажда понимания сильнее усталости. Я прямо посмотрела в его глаза. Мне нужно было знать, что не приснилось всё это. По крайней мере та часть, от которой сейчас заходилось сердце.

— Ты любишь меня? — выдохнула я, и губы чуть дрогнули в улыбке. Слова вышли почти беззвучно, но я знала, что он услышит. Ещё более смущающий вопрос, такой откровенный, что сердце зашлось, будто боясь ответа.

— Тише, сладкая. Пожалей своё сердце. Я его только завёл, — улыбаясь, он притянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй этот был мягким, но в нём чувствовалось что-то первозданное — будто мир снова создавался из этого прикосновения.

— Да, люблю тебя, сладкая, — шептал он мне в губы, продолжая целовать. А я тонула в его глазах, действительно полных любви и нежности. Каждое слово его касалось меня, как шелк, и я понимала, что живу только в этот миг.

— Прости меня, что, чтобы это осознать, мне пришлось почти потерять тебя. — Он притянул меня ещё ближе и обнял, прижимая к себе, будто хотел впитать в кожу моё дыхание. Его объятия были теплом и покоем, и в них мне захотелось остаться навсегда.