Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Внезапно Батянин слегка поворачивает голову, почувствовав моё внимание. Его черные глаза останавливаются на мне, и жесткая складка между бровей чуть разглаживается.

— Тебе не холодно? — спрашивает он своим густым вибрирующим басом, от которого у меня по позвоночнику неизменно бегут мурашки.

Прежде чем я успеваю ответить, он отпускает мою руку, чуть подается вперед и своими большими, сильными пальцами сам застегивает молнию на моей куртке до самого подбородка. Потом заботливо поправляет воротник, случайно коснувшись кожи на шее. От этого мимолетного контакта меня прошибает горячей волной.

— Мне тепло, — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его лица со шрамом, и крепче сжимаю его пальцы.

Удивительно, но, несмотря на понимание того, что по мою душу открыл охоту непредсказуемый психопат, я совершенно не чувствую страха. Рядом с Батяниным я ощущаю себя так, словно меня со всех сторон окружили непробиваемой каменной стеной.

Кортеж плавно сворачивает на парковку корпорации «Сэвэн» и тормозит прямо у парадного входа.

Обычно генеральный директор никогда не пользуется общественными дверями — для этого есть закрытый подземный паркинг и личный лифт. Но сегодня правила игры изменились. Охранники из машин сопровождения выскакивают первыми, мгновенно оценивают периметр и открывают перед нами дверцы.

Батянин выходит на улицу, разворачивается и подает мне руку. Я опираюсь на его твердую ладонь, выбираюсь из салона, и он тут же притягивает меня к себе, не давая отступить на положенные по корпоративной этике полтора метра дистанции. Мы идем к стеклянным дверям вместе, плечом к плечу.

Как только автоматические створки разъезжаются перед нами, впуская нас в просторный, залитый утренним светом холл первого этажа, происходит то, чего я с некоторым робким трепетом и ожидала.

Гул голосов, звонки телефонов, стук каблуков — весь этот привычный фоновый шум огромного офиса обрывается в одну секунду. Словно кто-то нажал на невидимую кнопку «стоп».

Охранник Пашка, стоящий у турникетов, замирает с приоткрытым ртом, даже не пытаясь проверить наши пропуска. Сотрудники, спешащие к лифтам, останавливаются как вкопанные, и я чувствую на себе десятки ошарашенных глаз. Весь первый этаж, который привык видеть во мне просто вежливого, тихого офис-менеджера Лизу, впадает в состояние тотального паралича.

Но ярче всего эта немая сцена отражается на лице Маргоши.

Она как раз стоит возле кофемашины с бумажным стаканчиком в руках. Увидев, как генеральный директор корпорации ведет меня за руку через весь вестибюль, Маргоша застывает, буквально вытаращив глаза. Её челюсть отвисает так низко, что, кажется, сейчас ударится о стойку, а стаканчик в её руках опасно кренится, угрожая пролить горячий кофе прямо на её идеальные туфли.

Я чувствую, как мои щеки начинают полыхать, но Батянину абсолютно плевать на реакцию зрителей.

Он ведет меня сквозь этот замерший строй прямиком к моему рабочему месту на ресепшене, а затем, остановившись возле моего стула, поворачивается ко мне. Медленно, не обращая внимания на сотню свидетелей, расстегивает мою куртку, помогает мне её снять и лично вешает на вешалку за стойкой. Каждое его движение пропитано такой уверенной, спокойной властью, что у присутствующих, кажется, сейчас случится массовый инфаркт.

— Охрана проинструктирована, — негромко, но так, чтобы слышали те, кому надо, произносит Батянин. — Дождись обеда. Нам нужно будет поговорить обо всём более серьезно, Лиза. Я пришлю за тобой.

Он наклоняется ко мне, и его губы мягко, но уверенно касаются моего виска, и этот поцелуй на глазах у всех — как печать. Как официальное, не терпящее возражений заявление: «Она моя».

— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног от его близости.

Батянин выпрямляется, бросает короткий ледяной взгляд на дежурящих неподалеку безопасников, проверяя их бдительность, и, развернувшись, направляется к своему VIP-лифту. И только когда двери кабины закрываются за его спиной, весь многолюдный холл, словно вынырнув из глубоководного погружения, синхронно втягивает воздух.

Первой отмирает Юлька. Как только лифт уносит Батянина в пентхаус, она буквально перепрыгивает через пространство, разделяющее наши столы, и с горящими, почти безумными глазами налетает на меня.

— Лиза! — шипит она таким громким шепотом, что слышно, наверное, даже в бухгалтерии на восьмом. — Ты что, ведьма?! Я требую подробностей, немедленно! Это что сейчас вообще было?! У нас генеральный... сам Батянин... только что куртку тебе помогал снять?! И целовал?! Да меня сейчас разорвет от любопытства на тысячу маленьких Юлек!

Я пытаюсь сдержать нервную улыбку, усаживаясь за свой компьютер и включая монитор.

— Юль, успокойся, дыши, — бормочу я. — Всё нормально.

— Нормально?! — Юлька всплескивает руками так, что чуть не сносит органайзер. — Да у нас тут сейчас половина офиса с инфарктом сляжет от твоего «нормально»!

И она не преувеличивает. Словно по невидимой команде, те самые коллеги, которые когда-то шептались по углам о моем нищебродском романе с курьером Яном и отпускали ядовитые, высокомерные шуточки, вдруг начинают стягиваться к стойке.

Я прекрасно помню их смешки и сплетни. Помню, как часть из них глумилась особенно изощренно, отпуская самые грязные шуточки, и как Маргоша строила из себя королеву, публично унижая меня за каждую мелкую оплошность. А теперь, как по волшебству, у них внезапно начинается массовое, почти неприличное переобувание в прыжке.

Толпа сплетниц подбирается ближе, и впереди всех, переминаясь на своих дорогущих шпильках, стоит Маргоша.

На её лице творится настоящая катастрофа. Токсичная стерва внутри неё отчаянно борется с инстинктом самосохранения. Она отлично помнит всё, что говорила мне с осени по весну, пыталась выставить меня дурой и шипела, что Батянину я нужна как зонтик рыбе.

Она пытается натянуть на лицо фальшиво-сладкую, заискивающую улыбку, но губы у неё как-то не очень слушаются.

— Лиза... доброе утро! — воркует она елейным, дрожащим голосом, словно мы лучшие подруги с ясель. — Ой, ты сегодня так прекрасно выглядишь! Прямо светишься! Слушай, давай я эти папки в бухгалтерию отнесу? Зачем тебе утруждаться, ты, наверное, так устала с дороги... Давай-давай, мне вообще не сложно!

Она делает суетливый шаг вперед, прямо к моей стойке, напрочь забыв, что в левой руке всё ещё сжимает свой бумажный стаканчик с недопитым утренним латте. Маргоша так отчаянно спешит выслужиться, так боится не успеть продемонстрировать свою лояльность, что её обычная хищная грация даёт сбой, и она слишком резко тянет на себя тяжелую папку с края моего стола.

Папка, скользкая от глянцевой обложки, предательски выскальзывает из её дрожащих