Мажор. Это фиаско, братан! - Айская

Лика посмотрела на меня пустым, остекленевшим взглядом. Потом её губы задрожали, и она всхлипнула, закрывая лицо теми самыми окровавленными руками.

— Настя... — её голос был едва слышным. — Его увезли... в операционную. Они с Дэном устроили драку и он упал затылком об этот проклятый мрамор. Звук был... такой глухой... а потом кровь. Она просто не останавливалась. Я пыталась зажать рану, Насть, я честно пыталась...

Она посмотрела на свои ладони и в ужасе отшатнулась от них, как от чего-то ядовитого.

— Там было столько крови... Он даже не вскрикнул. Просто закрыл глаза и всё. Врачи сказали... они сказали, что состояние критическое...

В этот момент за моей спиной появилась мама и появился Борис Игоревич. Борис выглядел так, будто постарел на двадцать лет за один час. Его плечи поникли, идеальный пиджак был смят.

— Где операционная? — я как зомби повернулась к медсестре на посту, мой голос стал пугающе спокойным, словно я заледенела изнутри. — Где оперируют Матвея?

— Девушка, туда нельзя, идет операция, — механически ответила она, не поднимая глаз.

— Мне плевать, что нельзя! — я ударила ладонью по стойке так, что бумаги разлетелись. — Он там из-за меня! Вы понимаете?!

Мама подбежала ко мне, пытаясь обнять, но я отстранилась. Мне не нужны были объятия. Мне нужен был он. Его наглая улыбка, его теплые руки, его голос. Всё, что угодно, только не эта стерильная тишина больничного коридора.

Я сидела, вжавшись в стену, и смотрела на красную лампу над дверью операционной. Она казалась мне единственным солнцем в этом мире, и я боялась, что если она погаснет, то тьма поглотит нас всех. Мама и Борис Игоревич стояли у окна. Борис, всегда такой статный и уверенный, сейчас казался сдувшимся, серым призраком самого себя.

— Насть, — тихонько прошептала Лика, садясь рядом со мной. Она достала телефон Матвея. — Тут есть кое-что для тебя. Видеозапись, где Марк признаётся что это он... — Лика кинула быстрый взгляд на мою маму и когда поняла, что она отвлеклась на разговор с Борисом, добавила. — поставил камеры на моей дачи.

Я открыла галерею и нашла видео запись, где Матвей вцепился в Марка у которого была разбита губа от удара, а тот дрожащим голосом говорит, что это он поставил камеры и что Матвей ничего не знал.

— Матвей тебя любит, — она обняла меня за плечи.

И в этот момент, лампа над операционной щелкнула и погасла.

Сердце пропустило удар. Двери медленно разошлись, и в коридор вышел хирург. Он стаскивал с головы одноразовую шапочку, а маска уже болталась на шее. Лицо его было землистого цвета, в глубоких бороздах усталости. Он не смотрел на нас. Он смотрел куда-то сквозь, вытирая руки салфеткой.

Борис Игоревич сделал шаг вперед, но его ноги подкосились. Мама подхватила его под руку.

— Доктор... — голос Бориса был едва слышен. — Ну как всё прошло? Мой сын с ним всё хорошо?

Врач остановился и тяжело вздохнул. Этот вздох был хуже любого приговора.

— Операция завершена, — начал он тихим, севшим голосом. — Мы сделали всё, что могли. Гематома была огромной, сосуды затылочной части... — он запнулся, подбирая слова. — Удар был чудовищной силы.

— Он жив?! — я закричала это так громко, что медсестра на посту вздрогнула. Я подбежала к нему, вцепляясь в рукав синего халата. — Скажите просто: он жив?!

Хирург посмотрел на мои дрожащие руки, потом мне в глаза.

— На данный момент — да. Его сердце бьется. Но... — он сделал паузу, от которой мне захотелось выть. — Состояние крайне тяжелое, критическое. Матвей в глубокой коме. Мы перевели его на полную искусственную вентиляцию легких.

— Когда он придет в себя? — поинтересовалась Лика, подходя ближе ко мне.

Врач горько покачал головой.

— Я не буду вам врать. Прогнозов сейчас нет. Мозг — это тонкий механизм, и он получил удар, несовместимый с нормальным функционированием. Сейчас он находится в состоянии глубокого торможения. Ближайшие двое суток покажут, есть ли у него шанс на восстановление. Но вы должны быть готовы... к любому исходу. Даже если он выйдет из комы, последствия могут быть необратимыми.

Мир вокруг меня пошатнулся. «Необратимыми». Это слово ударило в уши, как набат. Тот Матвей — дерзкий, смелый, мой Матвей — мог исчезнуть навсегда, оставив после себя только оболочку, подключенную к аппаратам.

Борис Игоревич закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал, содрогаясь всем телом. Мама прижала его к себе, сама глотая слезы.

— Можно мне к нему? — схватила врача за руку. — Я только посмотрю. Я не буду мешать. Пожалуйста! Ему нужно знать, что я здесь!

— Девушка, в реанимацию нельзя, — отрезал он, но, увидев мой взгляд, в котором, кажется, выгорело всё живое, смягчился. — Завтра утром... если состояние стабилизируется, я позволю вам зайти на пару минут. А сейчас — идите домой. Ему сейчас нужны силы, которых у него почти не осталось.

Моё тело опустилось на тот же стул, где я сидела три часа назад.

— Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока он не откроет глаза. Потому что это я виновата.

Мама долго уговаривала меня поехать домой. Она обещала, что Борис Игоревич договорится, и нам позвонят в ту же секунду, если что-то изменится. Она говорила про «нужно поспать» и «ты себя погубишь», но я пропускала её слова мимо ушей. В конце концов, она сдалась. Водитель Бориса Игоревича увез её и Лику, а мы с ним остались вдвоём. Я сидела, сжавшись в комок на жестком стуле, пока медсестра на посту не отвлеклась на заполнение журналов.

Стараясь ступать бесшумно, я скользнула по коридору в сторону блока «А».

— Настя, ты куда? — обеспокоенно спросил отец Матвея и тут же пошёл следом за мной.

Тяжелая двойная дверь с табличкой «Реанимация. Посторонним вход воспрещен» была открыта и я нырнула внутрь.

— Привет, — прошептала я. Мой голос дрогнул, сорвался, но я крепко сжала его руку. — Посмотри на себя, Матвей... Зачем тебе это всё надо было делать! Теперь лежишь здесь, весь в этих дурацких трубках. Пожалуйста, вернись ко мне, — слезы снова обожгли глаза. — Слышишь? Я не сержусь. Мне плевать на то видео, просто открой глаза. Скажи какую-нибудь глупость или гадость. Разозли меня... только не молчи.

— Настя, — от голоса Бориса Игоревича, за моей спиной заставил меня вздрогнуть. — Лика мне всё рассказала: про спор Матвея, из-за чего которого он сначала подрался с Марком , а потом ещё и с Дэнисом Верещагиным. — Он помолчал,