Бог пятничного вечера - Чарльз Мартин

– Ну и кто же кому не годится в подметки?

Впервые за долгое время я вспыхнул от злости, потому что понял: что бы я ни сделал, Джинджер всегда будет мало. Она никогда не остановится.

Никогда.

А значит, и страданиям Одри не будет конца.

Я натянул джинсы и, подняв голову, обнаружил, что Одри исчезла. Не особенно церемонясь, я взял Джинджер за плечо, чтобы вывести из своего дома, и тут в дверях возник первый из двух ее телохранителей.

Здоровенный, как шкаф, громила шагнул ко мне и поднял руку, намереваясь схватить за шею. Вступать в поединок у меня не было ни малейшего желания, поэтому я ушел в сторону и пнул его в колено, пяткой по коленной чашечке. Что-то хрустнуло, и он кулем повалился на пол.

Громила номер два оказался более жилистым и проворным. Влетев в комнату, он сбил меня с ног и два или три раза заехал мне по лицу, прежде чем я левым хуком разбил ему нос. Его физиономия взорвалась, как воздушный шар, глаза закатились, и он рухнул на пол, раскинув руки и замерев, как таракан.

Наблюдавшая за всем этим с немалым любопытством Джинджер накинула тренчкот, вышла и остановилась всего в нескольких шагах от Одри, которая стояла, оцепенев, на крыльце среди осколков того, что когда-то было ее душой. Джинджер не спеша завязала пояс и указательным пальцем стерла размазавшееся пятнышко губной помады, слегка повернулась, бросила: «Привет, Одри», – и направилась к своему «Мерседесу», припаркованному под деревьями чуть поодаль. Заведя мотор, женщина свистнула своих псов, убрала мягкий верх крыши и медленно покатила по дорожке.

Я замер под тенью подозрения. Одри стояла у крыльца, опираясь рукой о перила. Едва я успел произнести «Одри, мне…», как ее вырвало. Раз и еще раз. Я шагнул к ней, но она вытянула руку и упала на колени, сотрясаясь от сухих позывов. Это продолжалось несколько минут. Моя жена пыталась отдышаться, и вены вздувались у нее на шее. Я сел на крыльцо и опустил голову на руки, слушая, как с этими рвотными позывами Одри и меня выталкивает из своей жизни. Наконец она поднялась, сунула руку за воротник, сорвала с шеи цепочку, бросила голубку на крыльцо и, обхватив себя руками, пошла прочь.

– Пожалуйста… – прошептал я, но Одри не обернулась.

Часом позже я стоял под окном жены и смотрел, как она откручивает крышку пузырька со снотворным. Одри не приняла душ, не переоделась в пижаму. Просто села на кровать и долго смотрела, не мигая, на таблетки. На прикроватной тумбочке стояла их с Ди фотография после игры: он вспотевший, улыбающийся, она в его футболке, с раскраской на лице прижимается к нему щекой. Одри долго не сводила с нее взгляда, потом вытряхнула на ладонь одну, вторую и, наконец, третью таблетку. Бросила их в рот, запила водой из стакана, а после просто сидела, уставившись на пузырек. В конце концов она легла на спину и подтянула колени к груди. Никакого пульта. Никакого телевизора. Я не уходил, пока плечи ее не расслабились под одеялом, а голова не запрокинулась. Только тогда мой мозг зафиксировал боль в руке. Поглядев на нее, я обнаружил, что кость сломана, а кисть здорово распухла.

На протяжении всей ночи я прикладывал к руке лед, чтобы снять опухоль и немного унять боль. Поначалу рука как будто онемела, но потом стало полегче. Глядя на руку, я почувствовал едкий привкус вернувшейся злости.

В голове прозвучал голос Гейджа: «Скажи мне, что ты любишь?» Я сунул руку по локоть в лед, отсекая воспоминание: не хотел слышать, что он скажет.