Опороченная Лукреция - Виктория Холт

– Здесь всегда рады тебе! – возмутилась Лукреция. – И все были бы очень признательны, если бы ты почаще бывал в моих апартаментах!

Он взял ее за подбородок – ему нравилось привлекать внимание грубостью своих манер.

– Перестань, дорогая, – сказал он. – Давай посмотрим правде в глаза – сейчас ты хочешь, чтобы я ушел. И не пытайся обмануть меня. Для таких грубых людей, как я, правда привлекательней, чем ваша драгоценная поэзия.

Затем положил руку на плечо Эркюля и надавил на него с такой силой, что тот едва устоял на ногах, упершись в пол своей тросточкой.

– Альфонсо!.. – начала Лукреция, но Альфонсо перебил ее.

– Счастливо оставаться, дорогая супруга. Вынужден покинуть вашу компанию. У меня много дел – более подходящих моему дурному вкусу. Приятного вечера, позже я навещу тебя.

Отвесив общий поклон, он вышел из комнаты. Ненадолго воцарилось молчание, которое нарушил Строцци.

– Боюсь, я напрасно вторгся в ваши апартаменты. Испортил настроение ему и вам.

– Вы тут не виноваты, – вздохнула Лукреция. – Он здесь бывает очень редко, если не считать тех исключительных случаев, когда приходит и играет на виоле, не обращая никакого внимания на наши разговоры.

– Я ему не нравлюсь, – сказал Строцци.

– Может быть, он не очень хорошо знает вас.

– Он знает обо мне ровно столько, сколько ему нужно, чтобы не любить меня. Я – поэт, это раз. И к тому же – калека, это два.

– Разве это причины для того, чтобы ненавидеть человека? Дорогой Эркюль, он просто никогда не читал ваших стихов – потому что привык думать только о своих пушках… А вот я с удовольствием послушала бы что-нибудь из ваших сочинений. Признаться, кое-что я уже видела – у вас чудесные стихи!

– Благодарю вас за такой лестный отзыв. Но, право, мне неловко в первый же день нашего знакомства привлекать к себе слишком много внимания.

– Все равно, не спешите уходить. Сегодня у нас будут танцы.

Он грустно улыбнулся и показал на свою трость.

– У меня с рождения одна нога короче другой, – сказал он. – В юности они доставляли мне немало страданий. Правда, не очень долго – я довольно быстро понял, что люди, презиравшие меня за уродство, едва ли достойны моей дружбы. К тому же, в один прекрасный день обнаружилось, что пока я проводил все время, лежа на спине и переживая из-за своего недостатка, у меня развились кое-какие другие способности. Тогда я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете – это было так, словно вместо двух здоровых ног мне дали пару могучих крыльев.

– Вы не только поэт, но еще и философ, – сказала она. – И мне нравится ваша философия.

– Вы разрешите мне бывать у вас? – спросил он. – Герцог хочет, чтобы завтра я снова приехал в замок.

– С нетерпением буду ждать вас, – ответила она.

Когда Александр узнал о том, что его дочери предложили только десять тысяч дукатов ежегодного дохода, у него затряслись руки.

– Мою дочь обрекают на нищету! – воскликнул он и напомнил старому герцогу о приданом в сто тысяч дукатов, которые тот получил вместе с остальными подарками.

В ответ Эркюль д'Эсте написал о том, что браки с аристократическими семьями не должны обходиться слишком дешево для выходцев из низшего класса, – чем привел Папу в сильнейшее негодование и лишил себя его дальнейших подачек.

Впрочем, в Ферраре сейчас не заботились о папской благосклонности. Лукреция твердо заявила, что будет скорее голодать, чем существовать на жалкие десять тысяч дукатов в год. В своих апартаментах она устроила для герцога пир, а на столы велела поставить кубки и серебряные приборы с изображениями Пасущегося Быка, неаполитанских мечей и мечей семьи Сфорца. Лукреция хотела, чтобы Эркюль знал о ее независимости от него.

Реакция герцога не заставила себя долго ждать. Он побледнел и сказал, что если у нее так много дорогостоящих предметов обихода, то ему можно не волноваться за ее благополучие. У него хватает и своих расходов.

После этого он как-то раз решил навестить ее и обнаружил, что двери комнат на балконе для него заперты.

Эркюль не желал столь откровенной вражды, и вскоре эта небольшая ссора была забыта, хотя он по-прежнему проявлял непреклонность – как и Лукреция – во всем, что касалось денег.

Беременность Лукреции проходила не так легко, как предыдущие. Чтобы отдохнуть и набраться сил, она две недели провела во дворце Белригвардо, принадлежавшем семье Эсте. Встревоженный быстро распространявшимися слухами об их недобрых отношениях, герцог поехал встречать ее на дороге в город.

Узнав об этом, Лукреция умышленно задержалась в пути, из-за чего старому Эркюлю пришлось полдня прождать ее под палящим солнцем. Когда же она наконец появилась, свежая и отдохнувшая в тенистой повозке, то не выразила ни малейшей озабоченности его усталым и рассерженным видом. Тогда-то он и открыл для себя еще одну сторону в характере мягкой и отзывчивой Лукреции.

Герцог Урбинский Гвидобальдо ди Монтефельтре сидел на скамейке в монастырском саду, что простирался за стенами его города. Сегодня боль в пояснице была не так мучительна, как обычно, и он наслаждался покоем, с удовольствием вдыхая душистый аромат цветущих кустарников и деревьев.

Его супруга Элизабетта гостила в Мантуе. Гвидобальдо догадывался, что она и Изабелла сейчас обсуждали скандал, разразившийся между Эсте и Борджа. Изабелла понуждала своего отца дать Лукреции десять тысяч годового дохода и ни дуката больше.

Как они обе ненавидели невестку герцога! В какой-то мере Гвидобальдо понимал Элизабетту – но поступки Изабеллы мог объяснить только ревностью. Перед отъездом супруги он просил ее забыть об их старых обидах и не держать зла на невинных.

«Мне не повезло на войне, – сказал он. – Лукреция тут ни при чем».

Тогда Элизабетта закричала: «На войну ты ушел молодым и здоровым – а вернулся калекой! Александр мог бы спасти тебя. Но он оставил тебя чахнуть в той ужасной темнице. Это не его дело, сказал он. Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь смогу забыть его слова?»

«Возьми себя в руки, Элизабетта, – сказал он. – Глупо обвинять эту несчастную женщину».

«Я обвиняю их всех! – продолжала кричать она. – Я хочу, чтобы Борджа испытали хотя бы частицу тех страданий, которые причинили нам!»

Вспоминая о той перепалке, Гвидобальдо качал головой. Разве ненависть может кому-нибудь принести счастье? Нет, чтобы зажить спокойно, нужно забыть о своих прошлых обидах, о старых ранах. Как раз это он и пытался сделать сейчас – даже сейчас, когда Чезаре Борджа проходил с войском через Урбино, возвращаясь из Романьи в Рим.

Предварительно Чезаре попросил соответствующее разрешение хозяев города. Элизабетта отказала бы, хотя бы и знала, что тем самым ввергнет Урбино в войну с могущественным Папой. Она бы кричала: «Я не желаю идти на уступку этим Борджа, какой бы малой та ни была! Пусть ведет своих солдат по длинному пути – в обход Урбино! Пусть знает, что мы ничего не забыли. Он смеялся над тобой, когда ты потерял свое мужское достоинство, – а ведь ему было известно, что в этом виноват его отец!» Гвидобальдо пришлось бы успокаивать ее. Объяснять, что отказ означает войну. Поэтому он был рад, что супруга находилась в Мантуе и они избежали одной из тех неприятных сцен, когда ему напоминали о его увечьях, доставлявших такую боль.