Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

На меня плеснуло страхом и надеждой.

— Вещи все собрали? — рявкнул я, — оглядывая толпу из двадцати двух человек собравшихся вокруг меня, — Роландан! — рослый альфа тут же воззрился на меня, — из бара и кухни всё с собой!

— Сей момент, оме! — подхватив за локоть ещё кого-то и потащив его за собой к кухне, откликнулся мигом сообразивший альфа.

Самые догадливые сами бросились к бару и, позвякивая бутылками с яркими этикетками, стали укладывать их в импровизированные мешки из скатертей, нашедшихся под стойкой.

Карлейг — омега-нижний, перепугался больше всех и сейчас едва стоял на подрагивающих ногах, привалившись коротко стриженой головкой к плечу своего напарника по ремеслу — Малена. Мельком взглянув на него, я, походя, приводя его в чувство, вытянул из омеги почти все эмоции.

— Делмар, тут все?

— Да, оме, — сжав на груди руки, тот кусал губы в волнении, став от этого ещё более миловидным.

— Всё собрались? — похлопал я в ладоши, привлекая внимание.

Ответом мне стали кивки голов и волна надежды и обожания, плеснувшиеся ко мне.

Хоп!

Все собравшиеся вокруг меня оказались на палубе биландера, так и качавшегося на мелких волнах внешнего рейда.

— Сиджи! — обратился я к мальчику бывшему сейчас за старшего на корабле, — Прошу любить и жаловать — это мои друзья. Они очень милые люди. Правда, немного безалаберные. Но обижать их не нужно…

Так-то мои все их знали — как-никак в концертах Делмар с Роланданом участвовали, да и среди зрителей их видели. Поэтому среди моих ничего необычного в том роде занятий, которым занимались ночные бабочки, никто не усматривал — раз оме нравится общаться с ними, так тому и быть.

А я вернулся обратно в город. Верхней части Жёлтого крейса попросту не было. Пара удачно выпущенных демонических бомб упала недалеко друг от друга и разнесла все здания в поднимавшейся в гору этой части города. Склон горы был затянут удушливой пылью, медленно стекавшей к берегу моря. Судя по всему, где-то там сложил голову и Юрген — он тоже жил в Жёлтом крейсе.

Скачки телепортом опять растратили мои невеликие силы. И я сел, привалившись к мраморным балясинам парапета набережной и разглядывая творившееся вокруг. Вон ещё и ещё летят бомбы. Эти в городе упадут… отстранённо медленно плыли в голове мысли… А эта дальше полетит… бахнет прямо в заливе… И сил помешать нету…

Потоки Великой Силы хаотично метались над Лирнессом, всплёскивались, плыли, закручиваясь водоворотами. Плыло и в моей голове. До какой степени, оказывается, я завишу от неё — пришла ещё одна ленивая мысль…

Чёрная бомба, между тем, влетела в залив, вздымая фонтан шипящей воды, перемешанной с песком со дна, кусками тел людей стоявших в воде и ждавших погрузки на плоты, обломками брёвен и досок от разбитого плота, упала и взорвалась, разбрасывая вокруг чёрную жижу из которой она состояла и раскалённые от химической реакции брызги воды. Люди — альфы, омеги, дети всех возрастов, старики, заметались в ужасе, пытаясь бежать от места взрыва, кто дальше в море, а кто и обратно к берегу. Вой ужаса, боли людей обожжённых от попадания на кожу отравы и горячей воды накатил на меня, заставляя морщиться. Огненные эмоции умирающих и перепуганных до крайней степени людей нахлынули, стягивая железным обручем голову.

Не в силах спрятаться от накатившей на меня волны жгучих эмоций, я, так и сидевший привалившись к парапету, закрылся полой плаща. Нет! Надо идти… в Схолу надо…

Закрутившиеся потоки Силы вынесли меня во дворец, прямо в тот зал с чёрно-белыми квадратами мраморного пола, в котором мы любезничали с Эллом в первый раз. Здесь стало как-будто легче. Сила спокойна под щитом и можно дышать.

В кабинете ректора разговаривали четверо. Он сам, десятники стихийного факультета, факультета артефакторики и Максимилиан. Фон Аппеля — десятника целителей с ними не было.

— Domine Rector, quaestio de evacuatione eorum qui hic manent solvenda est. Sunt nobis circiter quadraginta discipuli et discipulos qui in ferias non abierunt. Familiae nostrae. (Господин ректор, надо решать вопрос с эвакуацией тех, кто тут остался. У нас в наличии около сорока человек школяров и студиозусов не поехавших на каникулы. Наши семьи.)

— Viri, portae hoc tempore non operantur, nihil agere possumus. Ite et liberos sedate. Nihil adhuc agere possum. Ipse hic inclusus sum. (Господа, в настоящий момент порталы не работают, мы не сможем ничего сделать. Идите и успокойте детей. Я пока ничего не могу сделать. Сам тут заперт.)

— O! Ome Ulrich (О! Оме Ульрих), — воскликнули все, когда я вошёл.

— Num huc pervenire potuisti? Quomodo? Portae non operantur. (Вам удалось попасть сюда? Как? Порталы не работают), — начал ректор.

— Ego… mihi sunt meae facultates, viri. In praesenti, Magna Potestas mihi permittit teleportationem uti. (Я… у меня свои возможности, господа. Пока ещё Великая Сила позволяет мне пользоваться телепортом).

— O Ulrich, discipulos et studentes hinc educere debemus. Familiae magistrorum et ministrorum quoque evacuandae sunt. Potesne auxilium ferre? (Оме Ульрих, нам надо вывести отсюда школяров и студиозусов. Семьи преподавателей и служителей тоже нуждаются в эвакуации. Вы сможете помочь?)

Хм. А я думал, что на семьях преподавателей он остановится. Но нет, про служителей помнит. Стало быть, не самый плохой человек этот ректор.

— De quot hominibus loquimur, Domine Rector? (О каком количестве людей идёт речь, господин ректор?)

— Circiter trecenti homines. (Около трёхсот человек.)

Хм. Задумался я. Так-то я с набережной перекинул почти всех, кто там был, а это… Короче, много. Всяко больше трёх сотен.

— Amrumne proderit? (Амрум подойдёт?)

Ректор кивнул.

— Ea alicubi collige. (Соберите их где-нибудь.)

— Non habemus aulam satis magnam ut omnes simul ibi congregare possimus, sed… (Зала такого у нас нет, чтобы всех сразу там собрать, но…)

— Non omnes simul nobis opus sunt, Domine Rector. Facilius est eos per partes mittere. (Всех сразу не надо, господин ректор. Проще отправлять партиями.)

Вызванный секретарь убежал выполнять распоряжения. Ушли и десятники.

Ректор сел за стол. Я тоже сидел. Молчали. Эмоций у него почти не было. Десятилетия владения Силой отточили разум искусника и эмоциями он владел блестяще. Сейчас, когда всё, чему он посвятил жизнь, гибло на его глазах, только слабые отзвуки сожаления… пожалуй, это можно так назвать, едва пробивались сквозь брòню интеллекта.

— Ome… (Оме…), — начал он, разглядывая свои крупные руки, лежавшие